Представьте картину: два пацана во дворе только что отгремели — громко, с криками «Сам дурак!» и лёгким обменом ударами портфелями по головам. Их растащили взрослые, заставили пожать руки и сказать: «Конфликт исчерпан». Все расходятся. А эти двое тут же пристраиваются за гараж, и начинается шёпот:
— Слышь, а давай ему велосипедный насос спрячем?
— Не, насос — это сразу понятно, кто. Давай лучше шифер на его сарае одну полосу незаметно сдвинем, чтобы когда дождь пойдёт, ему прямо на голову капало.
— Гениально! А я ему в окно вчерашней кашей из манной крупы закину. Пусть думает, птицы загадили.
— Да, вот только делать надо тихо, а то опять взрослые прибегут, будут орать про «деэскалацию» и «нормализацию». Надоели уже, честное слово.
И они такие, с серьёзными лицами, планируют свои чёрные дела, абсолютно уверенные, что теперь они — хитрые стратеги, а не те же самые пацаны, только без крика.
Сидим мы в редакции, дедлайн горит, а темы нет. Главный, весь синий, орёт: «Нужна сенсация! Чтобы кликнули, блин!» Журналист Вадик, наш конспиролог-шизик, выдыхает: «У меня есть. Готовьте заголовок: «Эпштейн обсуждал причины гибели на Манхэттене топ-модели из Казахстана». Тишина. Все смотрят. «И... какая связь-то?» — спрашиваю я. Вадик, не моргнув глазом: «Ну как какая? Оба — громкие истории. Оба — Манхэттен. Оба — умерли. И там, и там вопросы есть!» Главный хлопает себя по лбу: «Гениально! Народ схавает! Пиши!» А я сижу, думаю: вот так, блядь, и рождается «правда». Склеили два горячих факта скотчем из тупой смелости — и понеслась. Народ теперь будет неделю искать в телеге казахскую модель в списке клиентов Эпштейна. А Вадику премию дадут.
— Главная новость: из больницы выписали последнего пострадавшего от БПЛА.
— И что, всё хорошо?
— Ну, график выписки не сорвали. Атака атакой, а отчётность — святое.
Сидят два чиновника в кабинете, потные. Один говорит другому:
— Слышал? Верховный поручил провести мониторинг механизмов по продлению работы детсадов.
— Ну и что? Мониторь, не стесняйся. У нас же механизмы есть? План мероприятий от прошлого года лежит.
— Ты дурак? Это же мониторинг МЕХАНИЗМОВ мониторинга! Нам теперь надо отчитаться, КАК мы будем мониторить то, как мы мониторим продление! Это ж два отчёта вместо одного!
— Гениально... А что по сути? Детсады-то до восьми вечера работать будут?
— А хер его знает. Суть выяснится на этапе мониторинга эффективности внедрённых механизмов мониторинга первоначальных мер. Но отчёт о подготовке к сбору данных для этого мониторинга — к пятнице.
Атаман требует на каждом круге обсуждать резерв Минобороны. Теперь вместо «Ну что, братцы, погуляем?» старшина начинает планерку: «Пункт первый: мобилизационный ресурс. Кто за шашку, кто за клавиатуру? Второй: апдейт устава в PDF...» Старый казак шепчет соседу: «Я в Османскую бежал от меньшей хуйни».
— Как вы установили связь с соседним подразделением?
— Прогрыз оптоволокно, как учили: «Надо грызть до победного конца!»
— Так это же метафора была, блин!.. А кабель где?
— В животе. Теперь у меня интернет на уровне интуиции.
Звонок в ВОЗ:
— Алло, у вас есть данные о пострадавших от белого фосфора?
— Нет.
— А от чёрного?
— Тоже нет.
— Странно... А от какого тогда есть?
— От пищевого. И то — только о переевших.
Сидим мы, значит, в салоне, уже объявили «готовьтесь к посадке в Оренбурге». В иллюминаторе — сплошное молоко, туман. Вдруг двигатели ревут, и мы снова в облаках. Тишина. Потом голос командира, такой деловой: «Уважаемые пассажиры, в связи с погодными условиями выполняем посадку на запасном аэродроме. В Уфе». Ну, думаю, бывает. Смотрю в окошко — а рядом с нами, крыло в крыло, второй «Боинг» плывёт, тоже, наверное, в Уфу. Картина маслом: два лайнера, как на параде, дружно свалили из Оренбурга. Приземлились. Выходить нельзя. Через полчаса стюардесса, уже с потухшим взглядом, объявляет: «С вами сейчас будут работать представители авиакомпании». Открывается дверь, заходит мужик в жилетке с надписью «Психологическая поддержка» и несёт стопку бумажных стаканчиков. «Коллеги, — говорит он, — главное — дышать. И вот вам вода. Оренбург будет завтра. Может быть». А мы уже и не ропщем. Сидим, дышим. Запасной аэродром — он такой, он не город меняет, он жизнь перезагружает. С Уфы всё начинается.
Сидим мы с подругой, она феминистка ярая. Читает новость: «Музей Победы 8 марта сделает вход бесплатным для женщин». И начинает закипать.
— Ты понимаешь абсурд? — шипит она. — День борьбы за равные права! А они что? Делают гендерную льготу! На экспозиции «Подвиг Народа»! Весь народ, блин, воевал, а скидка — только по вагине! Это как «С праздником, дорогие женщины, вы особенные!» в день, когда мы кричим: «Мы такие же!».
Я говорю: «Ну, может, они просто цветочки с конфетками заменили на бесплатный культурный отдых?»
— Ага, — фыркает она. — Самый культурный отдых — это напомнить тебе, что твой бесплатный билет в историю — это исключение, а не правило. Гениально. Идём?
— Куда? — спрашиваю я.
— В музей, конечно, — говорит, уже надевая куртку. — Что, я дура, от бесплатного отказаться? Борьба борьбой, а халява — святое. Поедем, посмотрим на общий подвиг. Я, кстати, за экскурсию платить не буду — это мой феминистский протест.
Минобороны отчиталось: «Нанесены удары по Николаевской и Одесской областям». Журналисты уточняют: «А по каким целям? Каков результат?» В ответ — тишина. Просто отчитались, блядь. Как я в школе: «Домашнее задание сделал». А что сделал-то? Накарябал в тетради каких-то каракулей — и ладно. Главное, галочку поставить.
