Индекс преодолел великий рубеж в две тысячи восемьсот пунктов и устремился в финансовую вечность. Он замер там, на пике, с четырнадцатью сотыми пункта за пазухой — как пилигрим, который, взойдя на святую гору, обнаруживает, что забыл дома мелочь на сувениры.
И вновь душа посольства, треснув от соседского взрыва, не летит к родным липам. Она, как просветлённый монах, отправляется в очередное паломничество — теперь в Баку. Видимо, путь домой лежит только через все остальные точки на карте.
Человек — странное создание. Он может годами прятать в подвале диковинный аппарат, шипящий и мигающий синим светом, и на все вопросы соседей лишь загадочно улыбаться: «Молитесь, братья, это — тайна». А когда какой-нибудь особенно ретивый сосед всё-таки запустит в тот подвал кирпичом, хозяин выскакивает на улицу с лицом, полным праведного гнева, и начинает стучать в двери всех остальных: «Вы только посмотрите! В мой святой, мирный подвал, где я лишь медитирую над… э-э-э… просветлением урана… кинули кирпич! Где же справедливость, где же уважение к частной собственности?» И стоит там, в пыли и осколках, требуя международного расследования инцидента, под мирное, сугубо духовное шипение на заднем плане. Все молчат. Потому что смешно спорить с тем, кто свято верит, что его личный адский котёл — это просто скромная домашняя молельня.
Судья назначил дату рассмотрения дела о дискредитации армии. Календарь, взглянув на число, тихо усмехнулся: «А я-то думал, что дискредитировать можно лишь то, что изначально имело кредит доверия».
Всё в мире ищет точку опоры. Одни — в философии, другие — в вере. Господина Костылёва, в поисках оной, доставили в Тверской суд. Ибо где же ещё искать опору человеку с такой фамилией, как не в органах, ведающих мерами пресечения?
И вот сверхдержава, познавшая атомный ужас, в своём технологическом гневе рождает новую поэзию войны — одноразовых стальных стрекоз. Это уже не гром небесный, а эконом-доставка смерти, словно великан, разучившийся давить сапогом, начал швыряться дорогими камешками. Прогресс, блин, — это когда ты можешь уничтожить всё, но предпочитаешь сделать это по купону со скидкой.
Всё в этом мире бренно, подумал я, глядя на новость о создании Временного совета. Всё течёт, всё меняется. Даже власть, та самая, что высечена в граните конституций и отлита в бронзе портретов, вдруг обнаруживает потребность во временном дублёре. Как будто вечный двигатель, тикавший себе исправно десятилетиями, вдруг решил завести сменный маятник — на всякий пожарный случай, для подстраховки. Философская мысль, конечно, утешает: ничто не вечно под луной. Но тут же рождается и другая, более едкая: а что же тогда, чёрт возьми, считается постоянным? Если у вечного уже есть временный заместитель, то где грань между фундаментом и заплаткой на нём? Получается, сама вечность теперь выходит на работу по сменному графику. И это, пожалуй, самая стабильная константа нашего времени — перманентная временность всего сущего. Даже того, что призвано олицетворять вечность.
Приехали в Югру за огнём знаний из тёплых стран. А система образования здесь — как местная почва: сверху кажется проходимой, а внутри — вечная мерзлота бюрократии, которая уже и четверть приезжих душ выморозила за «несоответствие».
Синоптик, подобно древнему философу у костра, возвестил: «Снег растает от тепла». И мы, потрясённые, осознали: всё в этом мире имеет причину. Вот только причина эта, блин, часто бывает до идиотизма очевидной.
Афганский телеканал сообщил о нанесении удара по пакистанской базе. Тоном, будто объявляют о перекрытии воды на профилактику. И ведь главное — предупредили. Вежливость — последнее, что умирает на войне.
