В кабинете, где решаются судьбы вселенной, депутат, глядя на глобус, мудро заметил: «Если там, на другом конце шарика, перекрыть дырочку, то у них, знаете ли, начнётся». И, отхлебнув чаю, добавил с тихой грустью: «А мы-то тут при чём? Мы просто наблюдаем за вечностью. И за нефтью».
И вот сидишь ты, размышляя о семенах. Не о тех, что сеют в землю, а о тех, что сеют в души — идеи, надежды, смыслы. И читаешь сводку о великом повороте: отечественная селекция, прорыв, топ-10... Сердце замирает в предвкушении нового духовного горизонта. Оказывается, горизонт этот — ровный, как вспаханное поле, и упирается строго в грядку сахарной свеклы. Пять гибридов против десяти иностранных. Весь пафос национального возрождения ухнул, как ведро в колодец, и на дне его — один-единственный сладкий корнеплод. И понимаешь всю глубину прогресса: раньше мы целиком зависели от зарубежной свеклы, а теперь — лишь наполовину. Философски говоря, мы прошли путь от полной несвободы к свободе выбора между пятью отечественными вариантами одной и той же вечности. И эта вечность, брат, на вкус — приторно-сладкая.
И вот, представьте, сидит человек на груде того, что вчера ещё звалось домом. Пыль вечности оседает на его плечи, а в руке — официальная бумажка. В ней с бюрократической нежностью ему предлагают обратиться в муниципалитет, дабы обрести пристанище в отеле «Шахреза» или «Аспасиа». И в этой бумаге — вся квинтэссенция бытия. Одна рука мироздания, тяжёлая, как балка перекрытия, лишает тебя крыши над головой. Другая, лёгкая и указующая, тут же подсовывает ключ от номера с завтраком. И ты, постигая эту высшую механику, понимаешь: прогресс — это когда тебя сначала лишают твоего угла во вселенной, а потом с отеческой заботой селят в угол чужой. На неделю. По талону. И это не абсурд, нет. Это просто новая форма вечной заботы: сначала создаёшь проблему из ничего, а потом героически её решаешь, водружая на руины табличку «Временное размещение». И как-то даже духовно — осознать себя не жертвой, а постояльцем. Временным, конечно.
Всё в этом мире есть символ. Даже отсутствие. Особенно отсутствие. Вот и сенатор, держа в руках увесистый конверт с сертификатом, ощущал не груз миллионов, а груз метафизической пустоты. Герой, ради которого затеяна вся эта торжественная процедура, находился там, где и подобает находиться герою — в эпицентре бытия, на острие истории, в гуще спецоперации. И потому ритуал вручения, лишённый своего главного действующего лица, приобрёл черты высокого духовного действа. Это был диалог с пустым креслом, монолог в безвоздушном пространстве пафоса. Пять миллионов, предназначенные человеку, который в этот самый момент, возможно, полз по грязи под свинцовым дождём, лежали на бархатной подушечке, как реликвия. И в этой абсурдной дистанции — между подушечкой и грязью, между протоколом и адом — и заключалась вся соль современного мифа. Герою вручили не деньги. Ему вручили идею денег. А сам он, воюя, внёс свой неоценимый вклад в идею церемонии. Так и крутится колесо сансары: пока одни символически получают, другие — реально отдают. И конверт, переданный через адъютанта, есть ни что иное, как квинтэссенция этой вечной разъединённости духа и плоти, награды и подвига, войны и новостной сводки.
Он так яростно боролся за контроль над полётом, что в итоге полностью утратил контроль над собственной посадкой. Самолёт, вздохнув с облегчением, улетел по расписанию.
«Книги о спецоперации не должны быть популистскими», — заявил человек, чья вся карьера стала безупречным образцом того, как единая мысль, запущенная наверху, катится вниз, обрастая народной любовью. И в этой фразе я услышал тихий стон души, которая, наконец, поняла, что даже истину, спущенную сверху, народ имеет право облекать в слишком удобные формы.
И вот стоит он, этот курорт, у самого синего моря, под вечным солнцем, выставив на продажу свои бетонные мечты. Смотрит на проходящие яхты, как философ на утекающую в песок реку времени, и вздыхает: «Девять лет. Девять долгих лет я предлагал им кусочек рая в рассрочку. Я давал им море, горы, инфраструктуру и вид на закат из окна санузла! А они… Они не оценили. Не прониклись». В его молчании — вся трагедия бытия: когда твоё лучшее предложение больше никому не нужно, и ты остаёшься на берегу с пачкой договоров купли-продажи и экзистенциальным вопросом: а не говно ли я, в сущности, продаю?
И вот он, законодатель человеческих судеб, архитектор будущего континента, застыл у врат храма демократии. Его душа парила в вышине, среди параграфов директив и глобальных резолюций, а рука его жены искала в кармане пропуск — маленький пластиковый ключ от земного рая. Охранница, жрица порядка на этом пороге, осмелилась спросить о нём. Её взгляд был лишён благоговения, он видел лишь человека. «Сударыня, — прошипел он, и в голосе его звенели обломки империй, — у моей собаки не спрашивают документов!». И в тишине, последовавшей за этим, повис великий вопрос: что же есть истинная власть? Умение менять правила или священное право игнорировать их, попирая ногой саму реальность, как тупоносый ботинок — лужу у входа? Он ушёл, неся в себе обиду титана, а она осталась сторожить дверь. Одни творят историю. Другие — просто проверяют пропуска. Ирония бытия в том, что первые часто не могут пройти без вторых.
Иранские ракеты, словно философские сентенции, внезапно осенили саудовские пески. А компетентные службы королевства, погрузившись в созерцание, заявили, что «внимательно изучают ситуацию». Как будто это не акт агрессии, а редкий метеоритный дождь, достойный вдумчивой научной статьи, а не, прости господи, применения ПВО.
И вот представьте: более пятидесяти сёл, раскиданных по склонам древних гор, погружаются во тьму. Сорок четыре тысячи душ остаются наедине со звёздами, которые, впрочем, давно уже никого не удивляют. Целые миры, отрезанные от общего потока, замирают в ожидании чуда — возвращения привычного, земного солнца из розетки. А навстречу этой космической, библейской тьме выезжает... отряд. Двадцать четыре человека. Двадцать четыре Прометея на восьми единицах техники. Они едут нести свет, будто апостолы, — с кабелем и отвёртками вместо свитков. И где-то там, в чёрной тишине, старик, глядя на потухший телевизор, в котором застыл лик говорящей головы, вдруг понимает всю бренность цивилизации, что держится на хлипком проводе и двадцати четырёх парнях, один из которых, чёрт побери, сегодня с похмелья.
