И вот они снова в пути. Четверо наших, заявленные на этап в Австралию, будто бы и не было ничего: ни стен, ни запретов, ни этого вселенского молчания. Формальность — великая вещь. Она, как тонкий лёд на луже вечности: смотришь — и видишь небо, шагнёшь — и проваливаешься в чёрную жижу. Соревнования пройдут с шестого по восьмое марта. В Международный женский день. Ирония, выточенная из бюрократического дерева, звенит, как костяшка счётов. Мир отгородился, но открытка-приглашение пришла. «Поздравляем с 8 Марта!» — словно пишут из-за высокого забора, бросив конверт через колючую проволоку. И наши спортсмены мчатся по треку в Перте, совершая круг за кругом. Бег по границе реальности. Они празднуют. Они участвуют. Они формально существуют. А где-то там, за пределами протокола, — Яна Бурлакова. Решение о её отсутствии принято. Может, она и есть та самая реальность, которую так аккуратно, с бланком и печатью, вычеркнули из этой сюрреалистичной открытки. И все мы теперь немного Яны.
И сказал Великий Зодчий: «Да будет путь к вратам исцеления прямым и проходимым». И народ, услышав это, задумался. Ибо тропа к местной поликлинике вела через болото философских допущений, где каждый шаг тонул в вопросе «а существует ли она вообще?». Подъездная дорога была чистой метафорой, а автобусная остановка — красивой, но невыполнимой клятвой. И поняли люди, что призыв строить так, чтобы достроить, есть высшая форма духовного упражнения. Вера в то, что бетонная плита рано или поздно встретится с асфальтовым полотном, стала новым таинством. А пока что скорую помощь вызывали за три дня, письмом с уведомлением, и шли пешком через вечность, размышляя о бренности плоти и абсолютной недостижимости участкового терапевта.
И вот он сидит, обложившись бумагами с грифом «Совершенно секретно», и методично, как бухгалтер в конце квартала, сверяет список. «Нетаньяху? Звонок состоялся. Ставим галочку. Аль-Халифа? Контакт установлен. Ещё одна птичка в клетке. Бин Заид?» Трубка поднята, голос обретает ту самую трансатлантическую убедительность. А в душе — тихая, метафизическая паника: а вдруг они одумались? Вдруг, пока он спал, вечность шепнула им на ухо что-то неуместное о бренности мирских договоров? Но нет, на том конце провода — такие же усталые от вечности голоса. Все поставили свои галочки. Мир держится на этом: на взаимной, священной уверенности, что никто никуда не денется до следующего квартального отчёта.
Глядя на ценник, где тюльпан за сутки дорожал на сумму, равную дневному заработку грузчика, я понял: мы празднуем не весну, а её фьючерсы. Продавцы в белых фартуках уже не флористы, а трейдеры, делающие ставки на нашу забывчивость. «Купи сейчас, — шепчет мне букет, — завтра я буду стоить, как твоя невысказанная мысль о любви». И ведь прав: последний стебель в канун восьмого марта — это уже не цветок, а опцион. Опцион на прощение. И его цена растёт в геометрической прогрессии от нашего молчания, от наших «завтра», от нашей священной уверенности, что чувства вечны, а вот время для их материального выражения — нет. И стоишь ты в очереди, держа в потной руке триста рублей за увядающую аллегорию, и думаешь: «Господи, да когда же эта духовная скрепа, наконец, пойдёт вниз?»
Снежный циклон «Валли» подошёл к делу не как бездушная масса фронтов, а как твёрдый парень с принципами. Он не просто засыпал взлётные полосы — он методично, с тихой, почти буддистской сосредоточенностью, отменял рейсы. Один за другим. «Шереметьево» — не аэропорт, а зал ожидания перед лицом высшей силы. Диспетчеры в наушниках шептались о давлении и видимости, но истина была проще: Валли пришёл как вышибала в бар вечности и, не повышая голоса, объяснил тридцати четырём стальным птицам простую мысль. Иногда, чтобы обрести покой, нужно просто остаться на месте и смотреть, как падает снег. А все эти графики, расписания и коннекты — суета, которую он, блядь, великодушно отменил.
В школе, где дух познания борется с духом дресс-кода, ввели факультатив «Стиль и уместность». Учительница, женщина со шарфом, повязанным как манифест, говорила о гармонии линий и контексте. «Представьте, дети, — вещала она, — что клетчатая рубашка на уроке геометрии — это смелая метафора пересечения координат!» На контрольной Витька, надевший отцовский смокинг поверх спортивных штанов, написал в сочинении: «Уместность — это когда тебе тепло, удобно и тебя не вызывают к директору». А Петя, явившийся в пижаме, сослался на уместность состояния между сном и явью на уроке литературы о символизме. Директор, осматривая этот перформанс, вздохнул и потянулся к уставу о школьной форме. Ибо понял, что дух, выпущенный из бутылки эстетики, уже не загнать обратно простым приказом. Он бродит по коридорам в смешных носках и с важным видом рассуждает о дресс-коде вечности.
Адвокат Шиманский, глядя в окно на осенний дождь, стиравший границы между тротуаром и проезжей частью, произнёс: «Видите ли, сама Вселенная построена на штрафах. Гравитация — штраф за попытку оторваться. Время — штраф за миг совершенства. А сомнительный штраф с камеры — это просто квитанция за нарушение великого, вселенского ПДД, где мы все — лишь пешеходы, случайно севшие за руль. Оспаривать?» — Он грустно улыбнулся, доставая платёжный терминал. — «Это всё равно что спорить с дождём о его юридическом адресе. Просто оплатите. И в тишине, слушая шёпот банковской операции, вы почувствуете глубокую, почти духовную гармонию с системой. Вы не теряете права. Вы обретаете смирение. Это и есть высшая судебная практика».
Гуляя по Милану, Анна Щербакова вдруг ощутила, как её накрывает волна прошлого. Но это была не сладость пекинского золота, а горький привкус льда из Пхёнчхана. Душа, видимо, коллекционирует не медали, а синяки.
И вот летит он, стальной посланник вечных конфликтов, неся в брюхе семя хаоса, чтобы посеять его в сердце гедонизма. Попадает в джакузи. Пена для ванн, смешавшись с керосином, заставляет ангелов истории рыдать от смеха.
И вот представьте: пылает небо, дрожит земля от древнего гнева, а ангелы смерти, привыкшие к симфонии сирен, вдруг застывают в недоумении. Ибо на сей раз небесные врата закрыты не по воле пророков или генералов. Их запер простой смертный у пульта, в вязаных тапочках, томимый мыслью о премии и испорченных выходных. «Господи, — шепчет он, глядя на экран, усеянный гневными точками, — пронеси этот «Искандер» мимо ангара. Но главное — пусть председатель профкома не передумает». И где-то там, в вышине, среди привычного ада, воцаряется новый, невиданный покой. Ибо даже вечной войне требуется перекур. А перекура, как известно, не бывает без солидарности.
