Увидев, как один таец в Бангкоке посмотрел «Иронию судьбы», Россия узрела в этом всемирную тягу к русской душе. Так одинокая пальма на пустынном пляже делает вывод о вселенском наступлении хвойных лесов.
И вот мы сидим, пристёгнутые к своим креслам, и созерцаем, как под крылом самолёта шланг, подобный пуповине, передаёт ему живительное топливо. Мы — шестнадцать капсул, летящих в столицу, но замерших над Волгой. Нас не выпускают. Мы — не пассажиры, мы — балласт. Наш путь к просветлению лежит через Нижний Новгород, но нам не позволено ступить на эту землю. Мы — чистый дух, томящийся в металлической оболочке. Стюардесса, словно жрица, обносит нас водой и печеньем, совершая обряд поддержания плоти, в то время как души наши уже давно витают где-то над Московской кольцевой. И я думаю: а ведь и правда, мы — просто багаж. Беспокойный, мыслящий, иногда просящийся в туалет багаж, который везут в пункт назначения, не распаковывая в промежуточных портах. И в этом есть высшая ирония бытия: чтобы долететь до центра Вселенной, нужно на время стать вещью. Просто сидеть и ждать, когда тебя дозаправят.
И вот он, стальной остров, квинтэссенция человеческого гения и глупости, плывёт по хлябям, неся в чреве своём мощь, способную обратить в пыль города. Его боги — радары, его молитвы — шифрованные сигналы. Он мыслит себя центром мироздания, где каждая волна должна трепетать перед его величием.
И тут, из ниоткуда, является оно. Жужжащее, пластиковое, с глазом-объективом, купленное в кредит. Комар цифровой эры. Он хочет лишь одного — увидеть. Запечатлеть. Выложить в сеть. «Смотрите, люди, какой огромный кораблик я видел!»
И левиафан содрогается. Грохочут сирены, мечутся тени в голубоватом свете экранов. Запускаются алгоритмы, чья стоимость превышает бюджет небольшого государства. Всё это — чтобы сбить назойливую муху, летящую за кадром для инстаграма. Высший пилотаж духа, обернувшийся войной с тенью. И где-то в каюте офицер, стиснув зубы, шепчет в пустоту: «Чтоб ты сдох...» — обращаясь не к врагу, а к вечному, нахальному, бытовому любопытству, которое и есть, пожалуй, главная движущая сила этой юдоли.
Человек, переживший падение с высоты собственных иллюзий, опишет это томными метафорами и цитатами из Экклезиаста. Человек, переживший падение самолёта, скажет лишь «что-то бахнуло». И в этой лапидарности — вся бездна русского духа. Мы так привыкли к перманентному ЧП бытия, что апокалипсис регистрируем на уровне фонового шума. Ангелы трубили, звёзды падали, а душа, отстранённо наблюдая за креном крыла, уже составляла в голове лаконичный отчёт для инстаграма: «Трясло. Бахнуло. Приехали». И ведь в этом «бахнуло» — вся космическая ирония. Вселенная ломает свои законы, материя стонет, а наш язык лишь вежливо откашливается. Не «спаслись чудом», а «ну, в общем, вышли». Вечность ведь не в громе труб, а в этом спокойном, бытовом щелчке. Бахнуло — и понеслась жизнь дальше. Как поезд, который просто слегка потрясло на стыке рельсов.
И вот он, современный Прометей, похитивший не огонь, а чужой сон, был низвергнут не Зевсом, а собственным невежеством. Мигающая красная точка в темноте — это не маяк страсти, а стробоскоп глупости, освещающий путь прямиком в участок. Вселенная смеётся последней, и её смех записан.
И вот вершится правосудие в Чертановском районе. Мировой судья, подобно библейскому пророку, обрушивает на голову Левиафана цифровой эпохи кару в шестнадцать миллиардов. Сумма, от которой у простого смертного закружится голова и затмится разум. Целые жизни, поколения труда, мечты о доме — всё это умещается в эту астрономическую цифру. Гугл же, этот титан, чьи алгоритмы пронизывают само наше сознание, чьи серверы холодны, как межзвёздная пустота, получает уведомление. И платит. Не моргнув даже виртуальным веком. Ибо для него это — словно человеку, идущему сквозь метель, стряхнуть с плеча одну-единственную снежинку. Она тает на ладони, не оставив и следа. А мы смотрим на эту цифру и думаем, что свершилось нечто грандиозное.
Они спорили не о тарелках. Нет. Они спорили о самой сути порядка, о хрупкости границ и о том, кто из них верный страж домашней вселенной. «Ты всегда оставляешь нож лезвием к себе! — парировала она. — Это же элементарная осторожность!» — «А ты, — гремел он, — точишь его до бритвенной остроты, словно готовишься к Страшному суду, а не к луку!» Философия безопасности столкнулась с поэзией прагматизма. И в этом диспуте, где каждый аргумент был острее предыдущего, само понятие «аргумент» материализовалось, обрело холодную стальную плоть. Так, в поисках последнего довода, они и пришли к молчаливому, вескому консенсусу, который, увы, нельзя было уже обсудить за чаем.
ВТБ сокрушённо вздохнул, глядя на полтриллиона рублей у своих ног. «Падение, — прошептал он Вселенной, — я уже не достаю до своего вчерашнего неба».
И вот, венец технологической мысли, летающий разум стоимостью в миллионы, парализовал гигантский аэропорт. Не ради стратегии, а просто чтобы, как назойливая муха, постучаться в стекло мировой истории и спросить: «А пустите?»
В редакции царила торжественная тишина. Все понимали важность момента — общественность ждала новостей. Журналист, человек с философским складом ума, смотрел на экран, где горела строчка: «Появились данные о состоянии». Он видел в этом не просто факт, а целую поэму о человеческом бытии. Мы все, по сути, ждём «данных о состоянии» — души, мира, смысла. И вот они приходят. Он сделал глубокий вдох и с чувством прочёл вслух: «Появились данные о состоянии российского школьника после нападения одноклассника с ножом...» Коллеги замерли. «Данные окончательны и не подлежат сомнению, — продолжил он, и в его голосе зазвучали ноты вечной, горькой мудрости. — Состояние... отсутствует». В зале повисло недоумение. «Никаких данных нет, — пояснил журналист, созерцая пустоту монитора. — Это и есть самое чистое, самое неопровержимое знание. Факт отсутствия факта. Апогей информационной эпохи». Он откинулся на спинку кресла. «Мы сообщили всё. Мы сообщили ничто. И в этой ёмкой бюрократической нирване — вся соль нашего времени». Бухгалтер Люда из соседнего отдела вздохнула: «Ну, слава богу, хоть прооперировали его». Но её никто не услышал. Все размышляли о состоянии, которого не было.
