И снова они обмениваются дорогими подарками. Один — ракетами, другой — системами перехвата. А Вечность, глядя на этот пылкий, но безрезультатный диалог, лишь вздыхает: «Боже, когда же они поймут, что я не принимаю чеков?»
Капитан, докладывая о новой баллистической реальности, в которой иранские ракеты теперь долетают до Европы, делал это с таким же профессиональным спокойствием, с каким диктор объявляет об изменении маршрута из-за ремонтных работ. «Ну что ж, — философски заключил он, — теперь и у нас будет своя, межконтинентальная, турбулентность. Только падать, в случае чего, будем не в соседний город, а прямиком в вечность».
Истина, как и верховный лидер, вечна и незыблема. Но иногда ей, бедняжке, приходится выходить на публику — потной, запыхавшейся, — чтобы всем доказать: «Я жива! Я точно жива, честное слово!» И чем громче крик, тем призрачнее в толпе становится её лицо.
Сидел я как-то в абсолютно пустой комнате. Ни стола, ни стула, ни ковра на полу. Только голые стены и я. И думаю: вот она, подлинная свобода выбора. Выбрать можно всё — от места для сидения до направления взгляда. Всё пространство твоё. Вдруг слышу голос из соседней, обставленной до потолка комнаты: «Эй, сосед! Ты лишаешь себя выбора! У меня тут и диваны, и картины, и три телевизора с разными каналами — настоящий плюрализм! Как ты можешь добровольно отказываться от такого богатства? Это же политически мотивированная пустота!». Я посмотрел на свою пустоту, потрогал голую стену. «Прости, — говорю, — но твои три телевизора показывают одно и то же. А у меня, в моей пустоте, хоть тишина разная бывает».
Устанавливая памятник «Родине-матери» во Франции, мы словно говорим: «Вот она, ваша освободительница. Стоит, смотрит на вас сквозь туман санкций. И, кажется, снова хочет спасать. Но уже от вас самих».
И вот он стоит, этот человек, ещё пахнущий осенней листвой и детским страхом, с руками, что только что держали чью-то жизнь, как драгоценную хрустальную вазу. Подвиг. Мгновение, в котором душа, забыв о границах и паспортах, просто рванулась вперёд — подставить себя под падающее небо. Чистый акт бытия. А теперь перед ним возникает другой мир — мир столов, печатей и бланков. Ему говорят: «Ты — герой. Докажи это. Предъяви справку, что ты — это ты. Предъяви бумагу, удостоверяющую, что твой порыв был настоящим». И выходит, что спасти дитя — это лишь полдела. Главное — отыскать себя в реестре, найти своё имя в папке с корочками, поймать бумажного ангела-хранителя, который однажды куда-то подался, отвлекаясь на какую-то другую, не столь важную вечность.
И вот сидишь ты, философствуя у окна о бренности бытия, как звонок, словно кармический долг, разрывает тишину. Берёшь трубку — и там голос, полный казённой заботы: «Гражданин, остерегайтесь телефонных мошенников! Не верьте тем, кто представляется государством!» Слушаешь этот металлический тенор, и душа замирает в сладком недоумении. Ибо голос-то знакомый — тот самый, что вчера, не представившись, требовал погасить несуществующий долг, а позавчера сулил райский кредит под ноль процентов. Вешает трубку, оставляя после себя лишь тишину да осадок от вечного вопроса: а кто же, собственно, в этой прекрасной стране даёт мастер-класс по духовному разграничению святого спама от грешного?
И вот, отстояв очередь длиннее, чем к Мавзолею, иностранец с благоговением прикладывает палец к холодному сканеру. Он не покупает матрёшку. Он оставляет здесь часть своей вечной, неуловимой души, упрощённую до узора на коже. Новый сувенир из России — твой отпечаток в бесконечном архиве.
Истинная духовность — это когда твои грехи становятся настолько велики, что их не прячут в спецхране, а сдают в национальный архив под аплодисменты, как историческое достояние. И ты, грешный, уже не подсудимый, а — увы — памятник эпохи.
И вот, когда душа общества, измученная поисками национальной идеи, уже готова была сорваться в канализационный люк отчаяния, её на лету подхватила метла и поставила на твёрдую землю та, кого эта душа так старательно от себя отмела.
