Позвали меня как-то на телеканал, в студию к Питеру Пиастри. Сидит, значит, эксперт, галстук строгий, графики на экране. «Оцените, — просят, — шансы «Макларена» на поул в Австралии». Я смотрю на календарь. А там уже понедельник, и гонка в воскресенье закончилась, и Норрис чемпионом стал. «Питер, — спрашиваю, — а квалификация-то когда была?» — «В субботу», — невозмутимо отвечает он. «И кто взял поул?» — «Ле Клерк». Я молчу, жду развязки. А он берёт маркер, подходит к флипчарту и с видом шамана, предсказывающего прошлое, вещает: «Шансы «Макларена» я оцениваю в тридцать процентов. Но погода в Мельбурне переменчива!». Сижу, думаю: вот она, высшая форма аналитики — с серьёзным лицом констатировать то, что уже показали в прямом эфире двое суток назад. Главное — уверенно.
В отделе кадров «Фабрики чемпионов» царила паника. Начальник, седой мужчина с лицом, как у тренера по ОФП, метался между столами.
— Объясните мне, как так вышло? — хрипел он, размахивая олимпийскими протоколами. — Шестьдесят лет! Шестьдесят лет конвейер работал без сбоев! Приезжали японцы, изучали наше кайдзен! А теперь что? Пустота! Ноль! Технологический провал!
Бухгалтерша Валентина Петровна, вязавшая у окна, подняла глаза.
— А я говорила, Сергей Палыч. Говорила. В прошлом квартале сократили ставку заточника коньков. Перевели на аутсорс. Теперь, говорят, точат в Подольске, а один конёк вообще в Турцию уехал — там дешевле. Ну и накрутили там, наверное, что-нибудь эдакое… не ту спираль.
Начальник замер, уставившись в пустоту. Внезапно он тихо, с самоиронией, произнёс:
— Понял. Это не провал. Это мы просто… перешли на импортозамещённый лёд. Он, блять, скользкий в другую сторону.
Посол Израиля в Австрии так увлёкся комментариями по поводу Ирана, что чуть не предложил скинуться на доставку шахидов почтой России — для объективности расследования. Ульянов назвал это диким. А я — стандартным рабочим совещанием в духе «а давайте все дружно не по делу».
Захарова задумалась о работе на разведку Финляндии. «Ну что, — рассуждает она, — здесь я отчитываюсь за каждый чих, а там буду отчитываться за каждый шпионский трюк. Карьерный рост — он такой, горизонтальный».
В конструкторском бюро «Эльбит» царила паника. Заказчик в лице ЦАХАЛа требовал объяснений по поводу последней модели «Хермеса», которую иранцы сбивали с завидной регулярностью, как тарелки в тире.
— Коллеги, — мрачно начал главный инженер Ави, — мы заложили в дрон стелс-технологии за полмиллиарда шекелей. Автономный интеллект. Спутниковую наводку. А они его, простите, как муху шлёпают. Он что, летает с включённой фарой и сиреной «Я здесь!»?
Неделю сидели, ломали голову. Пока молодой стажёр Йони, сын бухгалтера, не предложил робко:
— А давайте посмотрим логи полёта последнего сбитого экземпляра?
Включили. Запись начинается с момента вылета с базы. Чистое небо, ровный гул. И вдруг — голосовая команда оператора из центра управления, замаскированная под системное оповещение, но с характерным тель-авивским акцентом: «Внимание, дрон «Хермес-450». Для оптимизации маршрута выполните разворот. И, кстати, ребята из «Кипат Барзель» поставили на тебя ящик виски. Не подведи, красавчик!».
Воцарилась гробовая тишина.
— Так вот, — хрипло произнёс Ави, — оказывается, наша ключевая уязвимость — это корпоративный тимбилдинг. Мы создали не разведчика, а самого дорогого участника спортивного тотализатора на Ближнем Востоке.
Мой друг, отчаявшись в химии, начал лечить рак содой. Через месяц ему позвонил врач: «Мы всё проанализировали. Ваш случай уникален — опухоль уменьшилась. Продолжайте. И, кстати, где вы берёте такую чистую соду? У нас в отделении тоже кофемашину надо почистить».
В нашем отделе тоже была своя служба внутренней безопасности — Ольга Петровна из кадров. Она вычисляла, кто опоздал на семь минут, кто скачал не тот мем и кто съел чужой йогурт из холодильника. Война с ней шла тихая, партизанская: стёртые логи, анонимные доносы на неё же и саботаж в виде «неполучения» её служебных записок. А вчера наш системный администратор Витя, наш ЦАХАЛ, нанёс точечный удар по штабу — отключил её компьютер ровно в 17:01, когда она пыталась отправить отчёт о нашем неподобающем тоне в чате. Теперь она сидит с бумажным журналом и ручкой, а мы, как суверенное государство «Отдел 304», наконец-то знаем, что такое мир. Пока не пришёл с проверкой её начальник — наш общий генсек, директор.
Лига арабских государств призвала Иран к миру и благоразумию. Это как если бы наш отдел, который уже полгода воюет из-за кофемашины, выпустил методичку по тимбилдингу.
Сидят в Брюсселе чиновники, пьют эспрессо, смотрят на графики. Один, с умным видом, стучит указкой по экрану: «Коллеги, модели показывают — нас ждёт серьёзный газовый кризис. Надо срочно предупредить население!»
Все согласно закивали и начали писать грозные коммюнике. А самый молодой, стажёр, робко так:
— Простите, а откуда кризис-то? У нас что, трубы ржавые? Месторождения иссякли?
— Нет, — отвечает старший, — мы же гордо и принципиально отказались от того дешёвого газа. От того, что с востока.
— Ага, — тянет стажёр. — То есть мы сами взяли и выключили кран, из которого десятилетиями текло. А теперь, когда в батареях похолодало, срочно предупреждаем сами себя, что будет холодно?
В кабинете повисла тишина. Чиновник с указкой поправил галстук.
— Молодой человек, вы не понимаете. Это не кризис. Это — стратегическая уязвимость, о которой мы сами себя заблаговременно проинформировали. Это высший пилотаж европейского менеджмента. Иди-ка лучше закажи нам ещё эспрессо. Пока он есть.
— За что вы его, мальчика, об перила?
— Да посмотрите на него! Ну сам вид-то провоцирующий! Лицо... симметричное. Волосы... чистые. Я бы на вашем месте тоже ударил.
