Сидят два саудовских принца, пьют кофе из золотых фиников. Один вздыхает:
— Представляешь, за месяц уже пятнадцать миллиардов на ветер. Из-за какого-то узкого пролива.
Второй хмурится, достает телефон с бриллиантовым чехлом, листает карты.
— Да я в прошлый раз на яхте в Монако застрял — тоже из-за узкого прохода в марине. Называется «старый пирс №3». Час ждал, пока какой-то итальянец на своей посудине швартовку примет. Миллион упущенной выгоды, не меньше.
Первый кивает с пониманием, затем лицо его озаряется:
— Слушай, а давай нанимем этого капитана с баржи? Он, я смотрю, в создании тотальных логистических кошмаров специалист. Пусть у входа в наш частный порт на Ривьере дежурит. Чтобы больше никто не пролез.
Полиция Таиланда нашла нашего туриста Сашу. Родственники били тревогу, Интерпол чуть ли не подключили. Оказалось, парень просто вышел в тихий час вселенной. Засел на острове Пхукет, отключил телефон, отключил мозг, отключил всё, кроме кокосов и чувства глубокого внутреннего покоя. Стражи порядка смотрят на него: не пьян, не буянит, не торгует паспортом. Сидит, улыбается в никуда, достиг просветления на пляжном лежаке. И тут один из полицейских, ветеран, с лицом, видавшим всякое, вздыхает и говорит: «Всё ясно. Статья 228. Незаконное хранение и распространение состояния полного счастья». А Саша, не открывая глаз, протягивает ему второй кокос и шепчет: «Соучастником будешь?»
Сижу на кухне, читаю новости: «Ситуация с туберкулёзом в Петербурге благополучная, выявлено менее тысячи случаев». Радуюсь, значит, побеждаем. Звонок от друга-врача из той самой противотуберкулёзной больницы, слышу в трубке его уставший голос: «Слушай, ты там не кашляешь случайно? У нас аппарат для флюорографии сломался в марте, так и не починили. Теперь мы диагнозы ставим по фото из инстаграма — если у человека на селфи неестественно острые ключицы, вызываем на беседу. У нас не то что случаев меньше стало, у нас *способов диагностики* больше стало. Вчера, кстати, по хештегу #худеюклету вызвали девушку-блогера. Оказалось, она просто на кето-диете. Но мы её на всякий случай в отчёт включили — надо же цифру в тысячу удержать».
Вот смотришь на такую новость и понимаешь: это не преступление, а стартап. Женщина не украла 45 свадебных платьев. Она провела агрессивный, но честный рейдерский захват активов в сфере свадебного ритейла. Просто опередила рынок. Пока вы копите на одно платье в салоне, она создала оптовый склад в своей однушке, забив платьями даже духовку — готовить было нечего, зато мечты о счастье всегда на шампуре. Её логика железная: одна свадьба — один наряд, но 45 нарядов — это уже франшиза под названием «Счастье Love Is». Суд, конечно, увидел в этом кражу. А я вижу гения, который просто слишком буквально понял фразу «выйти замуж оптом». Теперь у неё есть четыре года, чтобы вышить стразами на форменной робе: «Бывшая невеста, ныне ИП».
Пришёл я как-то к гастроэнтерологу Симакову, светилу областного масштаба. Сижу, терзаюсь. Говорю: «Доктор, у меня, кажется, запор. Всего три раза в неделю». Он смотрит на меня поверх очков таким взглядом, будто я не пациент, а туповатый экспонат в его линой кунсткамере медицинских заблуждений. Вздыхает, берёт дорогущую ручку, стучит ею по столу для важности и изрекает: «Запомните раз и навсегда. Три раза в неделю — это не запор. Это — норма». Я сижу, переполненный просветлением, а он добавляет, уже глядя в мою медкарту: «А вот то, что вы на приём записались из-за этого — это диагноз. И лечить будем не кишечник, а голову». И выписал направление к психиатру, поставив галочку в графе «ипохондрия» такой жирной, что ручка на секунду захрипела.
Сидят два дипломата, русский и американец, на сеансе у семейного психолога. Психолог спрашивает: «Так. Вы оба согласны, что диалог жизненно важен для выживания?» Оба кивают. «И вы оба хотите его наладить?» Снова кивают. «Отлично! Давайте начнём с простого — обсудим, кто первым подвинет свой стул к столу». Наступает мёртвая тишина. Русский дипломат хмуро смотрит на свой стул, вытирая пальцем пыль с таблички «Ялта-1945»: «Мой стул исторически всегда стоял здесь. Его передвижение будет воспринято как акт капитуляции перед западной экспансией». Американец в ответ достаёт лазерный дальномер и начинает сканировать пол: «Я фиксирую, что ваш стул уже на 2 сантиметра ближе к моей суверенной зоне ответственности». Психолог, не выдержав, звонит в ООН и заказывает себе бронежилет.
Наш начальник по ЧС выступил с успокаивающим заявлением. Мол, активная фаза завершается, непогода идёт на спад. Я слушал его, сидя на шкафу, потому что вода в комнате была по колено, а на шкафу как раз лежало последнее сухое полотенце и работал телефон от пауэрбанка. Жена на соседнем шкафу грела чай на газовой горелке и спросила: «Значит, активная фаза завершилась?» – «Да, – ответил я, глядя, как мимо проплывает наш холодильник. – Теперь начнётся пассивная. Мы будем пассивно ждать, пока они активно ищут того, кто назвал это «спадом».
Сидит наш отдел, пялимся в мониторы, дедлайн горит, а проект — нет. Начальник, чтобы мотивировать, скинул в чат новость про курского чиновника, который получил девять лет за развитие региона. «Вот, — пишет, — учитесь ставить цели и достигать их. Четко, измеримо, с конкретным сроком. Это называется KPI!» Мы молчим. А потом Сашка из бухгалтерии, не отрываясь от счётов, тянет руку и спрашивает: «А если наш KPI — не сесть, это считается перевыполнением плана?» Начальник хмурится, а в чате появляется новое сообщение от него: «Коллеги, только что согласовали новый корпоративный KPI — «глубина невовлечённости в процессы». Стремитесь к нулю. Или к девяти. Как повезёт».
Сидят два иранских чиновника, пьют чай, читают новости. Один говорит другому:
— Понимаешь, ситуация деликатная. Тридцать лет мы на каждом углу кричали, что он — исчадие ада, рогатый пуп сатаны и позолоченный идол разврата. А теперь надо выразить «глубокую озабоченность» покушением и потребовать справедливости.
Второй вздыхает, поправляет чалму:
— Ну, это как в семье. Моя тёща двадцать лет зятя «тунеядцем безруким» обзывала. Но стоило соседу за забором на него поругаться — она выскочила с моим же гранатомётом, который на антресолях хранила, и орала: «Его только я имею право прибить! Это моё священное семейное право!». Так что пиши в заявлении: «Трамп — наш личный враг. Посторонним совать нос — строго воспрещается».
Встретились как-то два менеджера проектов. Один загнал пол-отдела под санкции, второй в ответ обнулил ему KPI и отключил корпоративную связь. Отношения, как говорится, стратегические, конкурентные. А потом их начальство, скрипя зубами, выдало пресс-релиз: «Коллеги высказали готовность к регулярным созвонам для обмена мнениями». И весь офис замер в восхищении перед этим прорывом. Вот она, вершина переговорного процесса — когда главным достижением становится не «мы договорились о чём-то», а «мы договорились хоть иногда разговаривать». Как в старом анекдоте: два соседа, которые десять лет не здоровались, наконец согласились иногда показывать друг другу кукиш через забор. По расписанию.
