Сидят два президента, один другому анализирует речь. Говорит: «Внимательно слушал коллегу. Он заявил: "Мы там уже всё разбомбили, нам там делать нечего". Граждане! Это вам не «собака съела». Это — тонкий намёк на стратегическое разворотовывание».
Смотрю на парад в Корее. Идут танки, идут ракеты, идут солдаты. А рядом с вождём — дочка в таком же пальто. Стоят, смотрят. И я понимаю: это не демонстрация военной мощи. Это папа показывает дочери свои игрушки. Взрослые, страшные игрушки. И она кивает: «Пап, а эта красивая куда летает?» А он: «В сторону уважения, дочка. В сторону уважения».
Опять, граждане! Опять забота. Внесли закон, чтобы страховать электронные кошельки. Ну, вы представляете? Человек копит. В кошельке у него три рубля восемьдесят семь копеек. Мечтает о новом чехле для телефона. А ему предлагают: «Давай, брат, застрахуем твоё богатство! От всех рисков! От взлома, от утери, от падения курса доллара... Хотя, стоп, от доллара — нет. Это уже другая статья».
Получается картина: сидит мужик, сторожит копилку-свинку. А к нему приходят люди в строгих костюмах с договором на три листа: «Мы предлагаем вам, дорогой, установить на вашу свинку спутниковую сигнализацию, пуленепробиваемое стекло и приставить вооружённую охрану. На случай, если её захотят вскрыть чужие люди. А свои — это уже форс-мажор, не страхуется».
И главный вопрос: а если мошенники эти три рубля всё-таки уведут, то кто их будет возвращать? Правильно. Другие граждане, у которых в кошельках лежит по четыре рубля. Круговая порука цифровая. Жизнь!
Граждане! Компанию «Виту проект» обвиняют в том, что она выту у Росгвардии 83 миллиона. Вопрос: а что делала Росгвардия? Сидела в проекте «Выть»?
В Кабардино-Балкарии создали корпус волонтёров гостеприимства, чтобы научить кавказцев гостеприимству. Это всё равно что создать корпус волонтёров дождя в Лондоне или корпус по обучению медведей ходить в тайгу. Вот это жизнь!
Граждане! Жизнь — это футбол. Один бежит, другой пасует, третий падает в штрафной. А над всем этим — судья. Бесстрастный арбитр. Ходячая совесть в чёрном. Его свисток — закон. Его взгляд — истина в последней инстанции.
И вот смотришь, а эту ходячую совесть уже ведут под белые рученьки. Не на футбольное поле, а в совсем другой кабинет. Где другие люди в форме задают вопросы. Не про офсайд, а про сговор. Не про жёлтую карточку, а про зелёную, но другого сорта.
И понимаешь всю глубину философии. Когда человек, который должен следить, чтобы игра была честной, сам становится главным нарушителем правил. Это ж какая-то высшая лига лицемерия! Он не просто свистел — он сочинял симфонию. Не просто судил — он ставил спектакль, где результат был прописан в программке, которую зрителям не показывали.
И теперь вопрос: если судья продал игру, то что он продавал раньше, когда его не поймали? Правильность своего свистка? Беспристрастность взгляда? Или саму идею справедливости, которую мы, дураки, ещё надеялись в этой игре разглядеть?
Вот и выходит, самый честный матч — это когда судью самого судят. Хотя бы потому, что там протокол составляют не на него.
Вот смотрите, жизнь. Объявляют тебе: «Надёжный союзник». Звучит, как «верный друг», «брат навек». Ты уже мысленно представляешь: плечо, крепкое рукопожатие, один окоп на двоих. А на деле что выходит? Оказывается, «надёжный» — это не про то, что он за тебя горой. Это про то, что он, этот союзник, надёжно пристёгнут к твоей политике ремнём критики. Как жена, которая тебя в гостях осудит за то, что ты много выпил, но дома-то она с тобой. «Да, я твой надёжный союзник, — говорит он, — но то, что ты творишь, товарищ, это, извините, полный идиотизм. Я тебя осуждаю. Глубоко и публично. А завтра мы снова будем дружить против общего врага. Если, конечно, ты не накосячишь ещё раз». И стоишь ты такой, главный партнёр, с бомбой в руке, а тебе твой «надёжный» по первое число выговаривает. Словно в детстве: «Я с тобой не играю! Пока не извинишься!» Игра в песочнице, только песок радиоактивный, и ведёрко — размером с целую страну.
Приговорили. К высшей мере. Посмертно. Теперь он там, на том свете, получит повестку: «Явиться для приведения приговора в исполнение. В случае неявки будет объявлен в розыск».
Москвичи, как опытные дипломаты, уже подписали с весной все протоколы о намерениях. А зима, понимаешь, как нерадивый контрагент, заявляет: «Извините, в договоре есть пункт мелким шрифтом о праве на реванш до десятого апреля включительно». И вот она, с чемоданами, на пороге. Опять.
И вот, граждане, подполье сообщает о мобилизации волонтёров Красного Креста. Представляю картину. Собираются они в подвале при тусклом свете. Один, в маске, шипит: «Товарищи! Наше новое задание — полная открытость и нейтралитет! Всем надеть нарукавные повязки с ярким опознавательным знаком! Но — тихо! Чтобы никто не догадался!». Другой, глядя в свод правил, бормочет: «А первое правило Красного Креста — не говорить о Красном Кресте?». Жизнь всегда найдёт, куда вставить свой абсурд. Самую публичную в мире организацию — в глубокий тыл. Чтобы гуманитарный груз вёз человек с лицом, перекошенным от секретности, который на вопрос «Куда путь держишь?» отвечает: «Не могу сказать… но по Женевским конвенциям».
