Вот, граждане, интересный феномен. Сидят два богатыря, два спортсмена. Один — вся страна знает, в каждом скандале мелькает, в каждой рекламе улыбается. Другой — за океаном шайбу гоняет, тише воды, ниже травы, вроде бы. И первый, с отечественной славой, вдруг заявляет: «Да он популярнее! Он — легенда!». И все ахают: какая скромность, какое признание!
А я смотрю на это и думаю. Популярность — она как геморрой. Когда он у тебя — все твои мысли только о нём. А когда он у соседа — это просто предмет для спокойного, почти научного обсуждения за чаем. «У Василия, знаете, интересный случай, классический наружный...» И даже зависти нет. Есть лёгкая, философская грусть. И понимание, что пока у Василия болит его популярность, ты можешь спокойно идти и делать свои дела. Правда, какие дела — уже другой вопрос. Но это уже не про популярность, это про жизнь.
Выпустили, граждане, к Восьмому марта карту «Тройка» с тюльпанами. Красиво. Романтично. Борьба за права женщин и весенние цветы. Купил такую жене. Говорю: «Дорогая! Символ твоей свободы, независимости и права на личное пространство!» Она посмотрела на карту, потом на меня. Говорит: «А использовать-то его, это право, где? В вагоне метро в час пик?» Я молчу. А она продолжает: «Подарок, конечно, трогательный. Тюльпан на карте. Как будто букет принёс, но сразу засунул его в дверь, чтобы не захлопнулась. Спасибо. Очень жизненно». И пошла чай разливать. А я сижу, карточку в руках верчу. И думаю: точно. Борьба за права — она ведь не на картинке. Она — в том, чтобы в толчее эту самую «Тройку» к турникету приложить, да ещё и локтями никого не задеть. Вот вам и весь праздник.
В замерзающий Белгород приехали котельные из Петербурга. Ну, логично. Там тепло вырабатывать уже научились, а у нас — только перенаправлять. Из пункта «А», где минус пять, в пункт «Б», где минус двадцать. Прогресс, граждане. Холодную точку страны греем через всю страну. Главное — процесс запущен. А то, что котельные едут дольше, чем идёт тепло от них, — это уже технические детали.
Переговоры продолжаются. Американская делегация уже в аэропорту, иранская — в баре, а пресс-релиз — в вечности. Жизнь, понимаешь, обгоняет политику. Как всегда.
Сидим, смотрим новости. Диктор так бодро сообщает: «Иран нанёс новый ракетный удар по центральным районам». Голос поставлен, как у спортивного комментатора: «А вот и очередной залп! Смотрим повтор!»
И думаешь, граждане. Война, а подача — как сериал с продолжением. «Новый удар». А чем он новее предыдущего? Тем, что про него ещё не говорили? Старый удар уже обсудили, надоел. Надо свеженький, горяченький, в прямом эфире.
Это как в коммунальной кухне. Одна соседка ударила другую сковородкой по голове — это сюжет. А назавтра та ей — чайником — это уже «новый виток конфликта». Все ждут: а что дальше? Ковшом? Утюгом? Прямо интрига, детектив. Не жизнь, а телесериал «Война и мир. Ежедневно».
Так и живём. Ждём вечерних новостей, чтобы узнать: какой сегодня сезон, какой эпизод и кто в главной роли? А главная роль, между прочим, у зрителя. Сидишь, смотришь, жуёшь бутерброд... И аппетит почему-то пропадает.
Жизнь, товарищи, всегда найдёт применение. Написали на баллончике «Герань» — от комаров. А человек читает: «Герань»... И уже мажет на хлеб. Потому что если написано «Герань» — значит, цветочное. А раз цветочное — значит, натуральное. А раз натуральное — почему бы не намазать? Вопрос.
Вот, понимаешь, жизнь. Шестнадцать лет человек сидит в самом тёплом кресле, под самым надёжным зонтиком. А зонтик этот — заокеанский, прочный, с орлом. И дождь не мочит, и ветер не продувает. Сидит, попивает кофеёк, кивает: «Да-да, союзники, партнёры, общие ценности». И все довольны. А потом — раз! — кресло по выслуге лет меняют, встаёт, отряхивает брюки. И, уже стоя в дверях, оборачивается к тем, кто остался сидеть под тем же зонтиком, и говорит, этак по-матерински: «Дети мои, а не пора ли вам, в общем-то, свой зонтик заиметь? Самостоятельными стать?» И уходит. А они сидят под дырявым уже навесом и думают: «Спасибо, Ангела. А где ж его взять-то, твой самостоятельный? И главное — почему только сейчас, когда ты уже в сухое место перебралась?» Так всегда: тот, кто всю дорогу вёз телегу в упряжке, слезая, даёт самый ценный совет: «А теперь, ребята, тащите сами. Пора».
Раньше камикадзе был человеком. Идея, пафос, последнее «банзай!». Сейчас камикадзе — это дрон. Та же идея, тот же пафос, только вместо «банзай!» пилот в наушниках матерится: «Бля, опять связь потерял!». И ведь тоже в последний раз.
Вот смотрите, граждане. Журналист, звезда, человек с лицом. Прилетает. Его задерживают! Сенсация! Мир замер. История пишется на глазах у изумлённой публики. Он сам об этом сообщает — значит, факт. А потом выходит некто из управления аэропортов. Не министр, не премьер, а так... человек из очереди за багажом. И говорит тем голосом, которым объявляют, что рейс на Магадан задерживается на семнадцать часов: «Не задерживали». И всё. Где драма? Где скандал? Где конвой? Остаётся только этот тихий, будничный голос, который отменил целое событие. Как будто стёр ластиком. И понимаешь, что настоящая сила — не в том, чтобы кого-то задержать. А в том, чтобы спокойно сказать: «Никого мы не задерживали». И после этого живи как знаешь со своей сенсацией. Как с ненужным чемоданом.
Сидят, понимаешь, дипломаты. Обсуждают ситуацию вокруг Ирана. Взрывоопасную, ракетную, ядерную. Все лица суровые, лбы в морщинах. А глава турецкой делегации — товарищ Фидан. Что в переводе, между прочим, означает «молодой побег», «нежный саженец». Сидит такой зелёный человечек и веско так заявляет: «Коллеги, нужно срочно охладить пыл!» И все согласно кивают. А я смотрю на это и думаю: вот она, высшая дипломатия. Когда к ядерному котлу, который вот-вот рванёт, подъезжает садовник с лейкой и говорит: «Не волнуйтесь, граждане. Сейчас мы его польём, и он остынет». И ведь верят! Потому что когда горит уже всё кругом, единственная надежда — на того, кто хоть как-то связан с ростом и жизнью. Хотя бы на уровне фамилии.
