Граждане! Опять нас зовут в светлое завтра. Говорят: «К 2030 году — пятьсот миллиардов!» Я всегда, когда слышу «к 2030 году», мысленно добавляю: «…если доживём». А если не доживём, то и инвестиции эти, выходит, не наши будут. А пока, чтобы мы не скучали, в 2026-м обещают запустить аж семнадцать проектов. На двадцать миллиардов. Это они так, для разминки. Чтобы мы почувствовали размах. Как если бы вам пообещали построить дворец, а для начала, чтобы вы поверили, вкопали столбик с табличкой «Здесь будет фонтан». И уже хорошо! Главное — процесс. Сидишь, смотришь на столбик, и в душе теплеет: а ведь когда-нибудь здесь, между этим столбиком и тем ларьком, зажурчит вода аж на пятьсот миллиардов рублей. Жизнь удалась.
Граждане! Товарищи! РЖД с гордостью сообщает: в будущем году мы отремонтируем три с половиной тысячи километров пути. Представляете масштаб? Это почти от Москвы до Иркутска и обратно! Грандиозно? Грандиозно. Но это, понимаете ли, рутина. А вот главная новость, технический прорыв, о котором мы кричим на всех углах — это... внимание... два новых самоходных снегоуборочных поезда и три машины с пневматическим обдувом! Вот оно — будущее! Весь мир ахнет. Пока мы будем ездить по старым путям, но зато нас будет сдувать с этих путей самая современная, товарищи, струя воздуха. Жизнь налаживается. Вопрос только один: может, сначала пути, а потом уже снегоочистители? Нет, вы что. Это же не пафосно.
И вот, граждане, наша жизнь. Человек собрался в путь. Не к тёще на дачу, а к святым местам. Душа просит, сердце плачет, билет в руке. А ему говорят: «Стой! Куда?» — «Да в Мекку, — говорит, — душу спасать». — «Ага, — отвечают ему, — знаем мы эти души. Ты душу спасать собрался, а сам — раз! — и останешься у арабского шейха прокладки в цеху менять. Нет уж, брат. Сиди. Душа — она и здесь спасается. Особенно если её к станку приставить. И не волнуйся: мы за неё, за душу твою, больше тебя самого беспокоимся. Чтобы она, значит, не сбежала вместе с тобой куда не надо». Вот и думай теперь, что важнее: вера в Аллаха или вера начальства в то, что ты — хитрый жук.
Сидят, понимаешь, граждане. С одной стороны — ФИФА, солидная контора, весь футбольный мир в кармане держит. С другой — Мексика. Только что у них там, как сообщают, граждане друг другу и государству наглядно, так сказать, своё мнение высказали. Улицы мелом разрисовывают. Не мелом, конечно, но суть ясна.
И обсуждают они безопасность на чемпионате мира. Мексиканская сторона, значит, выступает: «Вот тут, коллеги, оцепление. Тут — рамки металлоискателей. А агрессивных болельщиков — вон в тот специальный сектор, подальше от остальных».
Сидит чиновник ФИФА, кивает, записывает. А сам думает: «Господи. Эти люди только что целые кварталы в полигон превратили, а теперь учат меня, как трёх пьяных англичан в клетку посадить. У них, наверное, для футбольных хулиганов отдельное подразделение есть. С артиллерией. Чтобы не мелочиться».
И главный вопрос, который всех мучает, но вслух не задаётся: а кто, собственно, будет обеспечивать эту самую безопасность? Те, кто только что не смог обеспечить свою? Или это такой новый метод — пригласить всех потенциальных нарушителей на стадион, под одну крышу, и там уже... ну, по-местному?
В общем, совещание идёт. План принимается. А жизнь, она, как всегда, отдельно. Со своим сценарием.
– Я гарантирую, что не буду бить тебя палкой! – говорит один, крепко связанный другим. – Но для полной уверенности развяжи мне руки. Иначе как я докажу свою миролюбивость?
Иранский МИД заявляет: «Мы видели ваши секретные данные о подготовке боевиков!» А ЦРУ в ответ: «А мы видели, как вы их видели!» И вот сидят они, два соглядатая, и жалуются друг на друга в ООН. Жизнь!
Граждане! Достигнут новый уровень. В аэропорту нашего славного города Калуги сняли, внимание, временные ограничения на работу. Теперь он открыт всегда. Понимаете? Круглосуточно. Двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. Для кого? Для кого?! Для стюардессы, которая там мышиную возню слышит? Для диспетчера, который с воробьями на взлётной полосе в шашки играет? Это же гениально! Раньше он был закрыт всегда, но по расписанию. А теперь — открыт всегда, но без надобности. Прогресс, товарищи! Мы победили время. Самолёты мы победить не смогли, но время — запросто. Теперь тишина и бездействие узаконены на постоянной основе. Жизнь налаживается.
Граждане! Жизнь — она такая штука, что иногда нужно сказать соседу по лестничной клетке: «Иван Петрович, я завтра буду долбить стену перфоратором с восьми утра». Это цивилизованно. Это по-человечески. А иногда нужно сказать целой стране: «Дорогие соседи, завтра, ориентировочно с восьми утра, мы будем долбить ракетами ваш американский военный объект у вас во дворе. Возможны сильный шум и осколки. Приносим извинения за возможные неудобства». И это тоже считается цивилизованным. Дипломатический протокол. Вежливое предупреждение о плановых боевых работах. Главное — уведомить. А там уж как получится: или они успеют эвакуироваться, или мы промахнемся. Вопрос, в общем-то, технический.
Граждане, объявляют нам: финансирование науки увеличивается на шестнадцать целых и три десятых процента. Цифра! Солидная, круглая, с десятыми. Сразу представляешь: вот он, прорыв. Учёный в очках, уставившийся в микроскоп, видит там… ну, не знаю, новую частицу или лекарство от жадности.
А на деле-то что? На деле эти шестнадцать и три десятых уходят на то, чтобы описать, КАК БУДЕТ ПРОИСХОДИТЬ прорыв. План прорыва. Отчёт о подготовке к прорыву. График промежуточных прорывов. Справку об отсутствии задолженности по прошлогодним прорывам. Акты списания чернил, которыми эти акты подписываются.
Вот и получается, граждане, наука наша шагнула далеко вперёд. Особенно в части отчётности о будущих шагах вперёд. Прорыв, блядь, документальный.
Звонит мне приятель, весь из себя взволнованный. «Слушай, — говорит, — читаю тут интервью нашего генконсула в Харбине. Рассказывает, как китайцы свято чтят советские памятники. Берегут, холят, лелеют. Говорит это с такой гордостью, будто лично ему орден за сохранность вручили. Ну, я, понятное дело, проникаюсь. Мысленно уже салютую нашим героям и китайским товарищам за такую память. А он дальше продолжает и приводит пример этой самой бережной заботы. Оказывается, был в одном городе памятник нашему солдату. Так власти, проявляя высочайшее уважение, его... снесли. Аккуратно так, по кирпичику, чтобы перенести на новое, более удобное место. Я слушаю и думаю: граждане! Вот она, вечная память в действии. Сначала памятник — в щебёнку во имя памяти. Потом из щебёнки — обратно в памятник, тоже во имя памяти. И главное — все довольны. Мы — потому что нам рассказали про почтение. Они — потому что городской план выполнили. А памятник... Ну, памятник-то что? Памятник он немой. Он, блядь, даже пикнуть не может: «Ребята, я тут, в принципе, и неплохо стоял...» Вот и вся дипломатия.
