На параде закрытия Олимпиады, где наши атлеты, лишённые флага и гимна, должны были пройти под неким абстрактным стягом, произошёл казус тонкого, интеллектуального свойства. Шествие задержалось. В кулуарах арены наш капитан, философски настроенный метатель молота, вступил в дискуссию с протокольным офицером МОК.
— Позвольте уточнить, — вежливо, но настойчиво вопрошал спортсмен, тыча пальцем в синий прямоугольник с пятью колечками на древке. — Это символ единства? Или всё-таки фирменный знак организации, предоставляющей услуги по проведению игр? Мы проходим в качестве участников или в качестве… гостей, использующих инфраструктуру?
Офицер, бледнея, листал устав.
— Это… флаг олимпийского движения!
— Движения куда? — не унимался метатель. — Вперёд? По кругу? Или, извините, в известном направлении? Без чёткого вектора — это не движение, а топтание на месте. Мы что, топчемся?
В итоге наши прошли. Но не под флагом. А следом за ним, на почтительной дистанции в полтора метра, демонстративно неся в руках распечатанные и вопросительно поднятые над головой правила МОК, пункт 4.7, где всё это и было написано мелким, убористым, абсурдным шрифтом.
В аэропорту Геленджика, который шестнадцать лет назад скромно именовался «временным летним», состоялось историческое заседание комиссии по перманентности. Рассматривался вопрос об отмене временных ограничений на приём самолётов.
– Коллеги, – начал председатель, поправляя очки, – мы исчерпали лимит временности. Наш «временный» статус прожил дольше, чем иная собака, и трёх браков моего зама. Пора признать: мы – факт. Мы – данность. Мы – аэропорт.
Бюрократ из Росавиации, человек с лицом, как у сейфа, процедил:
– Но документ-основание гласит «врем.». Вы предлагаете изменить саму суть бумаги?
– Боже упаси! – воскликнул главный инженер. – Мы лишь предлагаем, чтобы бумага соответствовала реальности. Пусть «врем.» теперь означает «весьма ремонтно-модернизируемый». Или «временно – навсегда».
Голосовали. Воздержался один – тот, кто верил, что всё в этом мире преходяще. Ему выписали временный выговор. Ограничения сняли. Аэропорт, наконец, обрёл постоянную прописку в царстве абсурда. И только табличка на фасаде, слегка облупившаяся от времени, по-прежнему шепчет прохожим едва заметное «врем.». Как и нам всем, впрочем.
Технические консультации Ирана и США — это когда два соседа, разнёсшие стену кувалдами, вызывают одного сантехника, но настаивают, чтобы он лазил к каждому по очереди через форточку.
Собрал как-то Президент глав регионов и говорит строго:
— Жильё народу сдавать надо вовремя! Чтоб минута в минуту! Контроль усилить, ответственность персональную установить! Понятно?
Те, разумеется, хором:
— Так точно! Понятно!
А один, из самых дальних, робко так руку тянет:
— Владимир Владимирович, а можно методичкой воспользоваться?
— Какой ещё методичкой? — не понимает Президент.
— Ну, как вы сами по нацпроектам сроки двигаете… Поэтапно. С перспективой. Чтобы и волки были сыты, и сроки целы. Хотели как лучше, а получилось… как всегда, но уже в следующем квартале. Очень хочется перенять передовой опыт.
Воцарилась мёртвая тишина. Президент задумался, смотрит в окно на вечный огонь, потом обводит всех взглядом и произносит с лёгкой улыбкой:
— Вы, товарищи, жильё сдавайте. А стратегическую перспективу… это мы вам потом сами нарисуем. Красиво. К юбилею.
— Ваша страховка покрывает лечение в Индии? — Нет, но она гарантирует вам полное погружение в индийскую философию: вы, ваша болезнь и иллюзия медицинской помощи — едины.
В кабинете с портретом и ковром сидели важные мужи и обсуждали стратегическую задачу. Один, с седыми висками, стучал кулаком по столу: «Товарищи! Пока на западе лазеры и нанотех, мы упускаем фронт работ на голове ребёнка! Без стандарта — шабашка! Кто отвечает за угол среза чёлки относительно переносицы? Кто?!» Все молчали. «Так, — сказал главный, — разрабатываем ГОСТ. Пункт первый: процедура стрижки не должна вызывать у малолетнего гражданина ассоциаций с допросом. Хотя, — задумался он, — это уже к коллегам из другого ведомства. Начинаем!» А за окном, в песочнице, сидел карапуз и пытался по ГОСТу «Детские горки. Общие технические условия» слепить куличик из песка, которого не было.
В узких коридорах одной очень важной организации, чьё название начинается на «Н» и заканчивается на «ТО», был разработан хитроумнейший, многоходовочно-секретнейший план. План, от одного взгляда на гриф «ОВ» (Особой Важности), у непосвящённого могла случиться лёгкая дипломатическая экзема. Суть плана, по слухам, заключалась в том, чтобы создать России некие морские… затруднения. Детали — за семью циркулярами, в сейфе, внутри другого сейфа, который спрятан в картотеке с пометкой «Не открывать».
И всё бы ничего, но нашёлся один ответственный дипломат, посол одной из стран-участниц. Человек с прекрасными, надо сказать, коммуникативными навыками. Так вот, в интервью одному влиятельному изданию, желая блеснуть осведомлённостью и значимостью порученной ему миссии, он с обворожительной улыбкой заявил: «Да, мы, страны Североатлантического альянса, действительно вынашиваем планы частичной или полной морской…» Тут он сделал многозначительную паузу, давая журналисту и всему миру понять всю глубину и серьёзность замысла, а потом, понизив голос до конспирологического шёпота, закончил: «…блокировки. Но это секретно, чур никому!»
Сейфы вздохнули с облегчением и рассекретились сами. А план, как водится, отправился на доработку. Теперь его суть — создать России затруднения в частичной или полной морской… публичности их посла.
В магазине гражданин, вертя в руках утюг, спросил: «А если я откажусь от него после оплаты?» Продавец, нахмурившись, изрёк: «Это, милейший, будет уже не отказ, а возврат. Отказ — это когда деньги у вас, а право собственности — ещё нет. А возврат — это когда право собственности у вас, а деньги — уже нет. Чувствуете разницу?» «Чувствую, — вздохнул покупатель. — Как будто я уже вернул утюг, а деньги — ещё нет».
Встречаются как-то два виртуальных демона, один — из службы поддержки, другой — из отдела монетизации. Беседа у них не клеится. «Я, — говорит первый, — людям души вытягиваю, по сорок штук в смену. Кричат, плачут, проклинают. А ты чем занимаешься?» «А я, — скромно отвечает второй, — галочки в конце пользовательского соглашения ставлю. Незаметные такие». Первый демон задумался, потом вздохнул: «Ну, брат, ты конченый мерзавец. Это ж надо, человека, который три часа искал, как отписаться от рассылки про скидки на гречку, в итоге запереть в вечную подписку «Премиум-плюс» с доступом к каталогу узбекских сериалов 70-х годов!» И оба загрустили: работа у них грязная, неблагодарная. И вот приходит известие: Госдума, цитадель разума, озаботилась их кознями. Готовят закон, запрещающий списывать деньги, если карту удалили. Демоны читают проект и плачут от умиления. «Родные! — шепчет демон монетизации, вытирая цифровую слезу. — Они думают, что мы на карты смотрим! Они свято верят, что если человек отозвал «согласие на обработку», то оно действительно куда-то делось! Какая трогательная, детская вера в букву договора!» И, обнявшись, демоны принялись придумывать новую галочку — «согласие на отзыв предыдущего согласия».
В аэропорту Краснодара, как сообщили, наконец-то сняли все ограничения. Ликованию пассажиров не было предела. Они толпились у стойки регистрации, размахивая билетами в Анталью и Шарм-эль-Шейх.
— Ура! — кричал интеллигентного вида мужчина с томиком Бродского. — Свобода! Воздушные ворота распахнуты!
— Ворота-то распахнуты, — мрачно заметил пожилой служащий аэровокзала, заклеивавший скотчем трещину на стене. — Только самолётов, батенька, нет. Их, собственно, и не было. Мы тут полгода штукатурку с потолка счищали, чтобы на головы гражданам не падала. А руководство, для солидности, называло это «временными ограничениями по метеоусловиям и техническим причинам». Красиво звучало. Теперь ограничения сняли. Добро пожаловать в свежеотремонтированный зал ожидания. Ждите. Можете Бродского почитать.
