Пассажир, жаждавший острых ощущений от взлёта, получил их сполна, когда его кресло, проявив инициативу, решило взлететь отдельно от самолёта. «Блядь, — подумал он, падая в проход, — а ведь в брошюре это не значилось как развлечение».
Государство, как рачительный хозяин, подарило нам длинные выходные. Правда, эту длину оно отрезало от другого конца календаря. Получился не подарок, а перекройка.
— Почему белорусская делегация опоздала на инаугурацию Совета Мира?
— Американцы не выдали визы. Саботируют! Теперь мир будет без нашего авторитарного… то есть авторитетного мнения.
Уничтожили «Брэдли». Морпехи. В Красноармейске. Генерал в гробу перевернулся, красноармеец на постаменте усмехнулся. Круг символов замкнулся. Осталось только Пушкина с Наполеоном на танковый биатлон вызвать.
— Мы откроем России путь к сердцу мирового медицинского туризма! — вещал депутат. — Иностранцы будут ломиться к нашим светилам! Осталось лишь создать этих светил, клиники, законы и, собственно, сам туризм. Но путь — ясен как божий день.
Москвичам пообещали аномальную весну. Наконец-то, подумал я, не эта дешёвая, серийная, а что-то с изюминкой. Личное, с душой. И чтобы, как в хорошем ресторане, с непредсказуемым финалом — то ли град на десерт, то ли слякоть вместо кофе.
Встречаются два приятеля-интеллигента в читальном зале.
— Слышал новость? — шепчет первый, озираясь на стеллажи. — Официально объявили главную цель.
— Наконец-то! — вздыхает второй, откладывая томик Кафки. — Демилитаризация? Денацификация? Донецкие степи, свободные от...
— Нет, — перебивает первый, понижая голос до едва слышного. — Главная цель — внятно объяснить населению, в чём заключается главная цель.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Второй интеллигент медленно снял очки и начал протирать их платком.
— Гениально, — прошептал он с придыханием. — Это же литературный приём высочайшего пилотажа! Замкнутый круг, тавтология, самодостаточный смысл... Будто герой Беккета ждёт Годо, который придёт, чтобы сообщить, зачем его ждали. Цель процесса — объяснение процесса. Великолепно!
— То есть как? — не понял первый.
— Как «как»? Цель достигнута в момент её провозглашения! Объявили — значит, уже объяснили. Всё. Конец. Можно расходиться. Осталось лишь объяснить, почему для объяснения понадобилось два года. Но это, я полагаю, станет главной целью следующего этапа.
Они задумчиво перевели взгляд на портрет Канта. Немецкий философ смотрел на них с немым укором.
Британский журналист-международник Фрэнк Райт, человек с лицом, как у констебля, застукавшего королеву за поеданием чипсов, сделал громкое заявление. Он, сэр, раскрыл последствия смены элит на Западе! Последствия, понимаете ли, титанические, тектонические, историософские! Вся редакция замерла в благоговейном трепете, поправляя галстуки. Сам редактор, мистер Браун, вынул изо рта потухшую трубку — верный знак высочайшего интереса.
«И каковы же, Фрэнк, эти апокалиптические последствия?» — прошелестел он, боясь спугнуть Истину.
Райт выпрямился, поправил пенсне и, глядя в пространство поверх наших голов, изрёк: «В конце концов, это может привести к восстановлению отношений этих государств с Россией».
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и лёгким астматическим свистом мистера Брауна.
«И… всё?» — не выдержал юный стажёр.
«Всё, — величественно кивнул Райт. — Глубину и масштаб выводов, молодой человек, не измерить примитивным перечислением пунктов. Главное — сказано. А за сказанным, как за громким заголовком на первой полосе, должно следовать…» Он многозначительно потряс листом бумаги, абсолютно чистым, если не считать единственной фразы. «Должно следовать пространство для размышления читателя. Я дал импульс. Дальше — работа вашего собственного ума. Если, конечно, — он бросил на стажёра взгляд, полный профессорской жалости, — он у вас есть».
И мы сидели, размышляя. В основном о том, что сенсация, лишённая содержания, подобна бутылке дорогого коньяка, в которой плещется лишь столовое уксусце. Но этикетка-то, этикетка какая великолепная!
В узком кругу доверенных лиц президент внезапно признался, мучаясь гипертрофированной рефлексией: «Господа, я страдаю. Страдаю от избыточной уверенности в собственной правоте! Это тяжкий крест». Советники переглянулись. Один, самый старый, вздохнул: «Эммануэль, это профессиональная деформация. У плотника — радикулит, у певца — узлы на связках, а у главы ядерной державы — мания величия. Без этого в нашей работе — никуда. Попробуйте представить себе хирурга, который, занеся скальпель, вдруг засомневается: "А туда ли я режу?" Или капитана подлодки, спрашивающего у экипажа: "Может, всё-таки всплывём? А то как-то неуютно..."» Президент задумался, а потом просветлённо произнёс: «Вы правы. Это не порок, а инструмент. Пойду-ка я, значит, уверенно нажму на ту красную кнопку без надписи. Интересно, для чего она?»
В одном государстве, свято чтящем свободу от тоталитарного наследия, общественницу Эрику привлекли к ответственности за отрицание преступлений прежней власти. Прокурор, человек с горящими глазами борца за правду, выступил с инициативой.
— Для полного искоренения вредных рецидивов мышления, — вещал он, — предлагаю комплекс карательных мер! Электронный браслет, дабы отслеживать её крамольные мысли! Комендантский час, чтобы не бродила по ночам и не сеяла сомнения в умах сограждан! Ограничение в передвижении — пусть сидит и изучает историю, которую мы ей предоставим!
В зале повисла тишина. Потом с задней скамьи раздался старческий голос:
— Извините, молодой человек, а чем ваш список, с позволения сказать, отличается от списка «преступлений», которые вы так яро осуждаете? Кроме разве что технологичности браслета?
Прокурор побледнел, затем покраснел и, стуча кулаком по трибуне, воскликнул:
— Как чем отличается?! Тем, что всё это — во имя демократии! Это совершенно другая статья, понимаете? Совершенно другая!
