Вернулись мы в родную Попасную, а там крыша дырявая, стены в щелях. Обратились мы к важному товарищу: «Помогите с ремонтом!». А он, довольный, так и лучится: «Вы в каком городе живёте-то? В железнодорожном узле!». Сидим теперь, воду из ведра вычерпываем, и гордимся неимоверно. Узел, блин, исторический.
После того как жена, отвечая на мой вопрос о сгоревшем ужине, запустила в меня сковородкой, я собрал экстренный семейный совет и предложил разработать стратегию нашего будущего, в котором все члены семьи без исключения признают моё право на существование и безопасность.
Сидим с женой за ужином. Внезапно слышу из детской оглушительный грохот, будто шкаф с Лего рухнул. Жена продолжает невозмутимо есть суп. Я говорю: «Там, кажется, артобстрел начался. Наши границы нарушены». Она, не отрываясь от тарелки: «Власти квартиры не имеют отношения к беспорядкам на отдельно взятой территории. Это стихийное бедствие местного значения». «Но там твой сын!» — пытаюсь апеллировать. «Мой? — поднимает на меня бровь. — А кто ему вчера сказал, что из стаканчика йогурта можно сделать непотопляемый авианосец? Это партизанское движение. И возглавляет его внешний консультант». Я замолкаю. Дипломатия — не моя сильная сторона. Особенно когда главнокомандующий явно права.
Жена смотрит новости про смог в посёлке Заветы Ильича и говорит: «Ну вот, Ленин-то вечно живой, а мы-то в этом смраде — вечно кашляющие». Добавляет, глядя на мой диванный протест: «И вечно лежачий, кстати».
Сидим с женой в пятницу вечером, атмосфера — как в ООН перед голосованием по санкциям. Молчание. Она пялится в телефон, я делаю вид, что изучаю состав пельменей. Всю неделю обменивались залпами: «Ты опять носки не туда бросил!» — «А ты мне новую рубашку испортила отбеливателем!». Холодная война в отдельно взятой двушке.
И тут она, не отрываясь от экрана, говорит: «Завтра в одиннадцать утра будь в «Шоколаднице» на Центральной. Там обсудим вопрос о ядерной миссии посудомоечной машины и нераспространении носков по всей квартире».
Я киваю. «Нейтральная территория. Без союзников в виде твоей мамы и кота?»
«Без. Только ты, я и два капучино. Иранско-американские переговоры в Женеве нервно курят в сторонке».
Гениально. Самые важные переговоры по предотвращению домашнего коллапса всегда назначаются в месте, где пахнет круассанами и притворной вежливостью. А потом мы вернёмся домой и сделаем вид, что никакой встречи не было. Пока не грянет следующая «ядерная» угроза — например, вопрос, чья очередь выносить мусор.
Сидим с женой на кухне, слушаем новости. Диктор вещает про какую-то международную ситуацию. Я, как водится, комментирую с умным видом:
— Ну, тут без России, конечно, никак. Она сейчас должна сыграть очень конструктивную роль.
Жена смотрит на меня так, будто я только что предложил помыть посуду. Говорит:
— Стой. Это та самая Россия, которая у тебя в прошлом году «вечно лезет не в свои дела, только и знает, что гадить»? Та, что «всех нагнет и бросит»? Та, что «во всем виновата, даже в том, что у нас в кране вода холодная»?
Я делаю паузу, собираюсь с мыслями. Важный момент, надо ответить дипломатично.
— Ну, вообще-то да, — говорю. — Но сейчас-то ситуация поменялась! Сейчас ей выгодно быть миротворцем. Понял? Геополитика!
Жена берет со стола последнюю пельмешку, смотрит на нее и говорит с глубокой иронией:
— Ага. Поняла. Это как наш сосед дядя Вася, который десять лет орал на всех с балкона, а вчера пришел в ЖЭК и заявил, что он — главный по благоустройству и созидательному диалогу. Конструктивная роль, блять. Печеньку хочешь к чаю, созидатель?
Мы с женой мечтали о приюте для бездомных животных. Купили старый дом под это дело. Приехали, а на крыльце нас уже встречает местный совет из сорока трёх хвостов. Выяснилось, что мы не владельцы приюта. Мы — новые смотрители в уже действующем учреждении. Без зарплаты.
Моя жена Ольга, как новый директор Третьяковки, собрала семейный совет и заявила с каменным лицом: «Дорогие, хочу всех успокоить. Никаких революционных перемен в нашем быту не предвидится. Всё останется как есть». Я, дурак, обрадовался. А на следующий день обнаружил, что «как есть» — это теперь значит: я мою посуду после ужина, раз в месяц выезд на пикник вместо дивана с сериалом, а моя коллекция пивных крышек «временно» перемещена с балкона в мусоропровод. Главная революция — это когда тебе торжественно обещают, что ничего не изменится. И ведь не соврали. Просто раньше «ничего» было другим.
Жена десять лет подозревала, что я прячу деньги на рыбалку. А вчера она официально заявила: «Половину можешь оставить себе. Но вторую половину — только в обмен на новую шубу». И я понял, что Иран — это просто наша семья в мировом масштабе.
Вчера жена разбудила меня среди ночи, ткнув пальцем в потолок.
— Слышишь? Опять эти твои дроны! Гудят, как сумасшедшие. Я так больше не могу!
Я, конечно, ничего не слышал. Но опыт семейной жизни — та же служба в ПВО. Цель обнаружена — надо сбивать.
Вышел на балкон, постоял минут пять в тишине и темноте. Вернулся.
— Всё, родная. Сбил сто сорок пять штук. Спокойной ночи.
— И долго это будет продолжаться? — спросила она уже сквозь сон.
— Пока не кончится война, — философски заметил я, забираясь под одеяло.
— А наша когда кончится? — пробормотала она.
Я обнял её и честно ответил:
— Думаю, одновременно с той.
