В одном просвещённом государстве, что почитало себя зеницей ока всемирного и имело уши, простиравшиеся под каждую замочную скважину, произошёл казус у берегов соседнего острова, известного своеволием. И вот собрались сановники в позолоченных палатах и стали судить-рядить: как быть? Генералы, потрясая звёздами, кричали о немедленном возмездии, советники шептали о тонкой дипломатии, а казначеи, ахая, подсчитывали убытки. Шум стоял горой. Но тут восстал главный соглядатай, муж, испещрённый знаками отличия за подслушанные разговоры, и, потупив взор, молвил: «Господа! Решение наше будет мудрым и взвешенным ровно тогда, когда мы получим подробности». Воцарилось молчание. «А где же подробности сии?» — спросил, наконец, верховный градоначальник. «Ждём, ваше превосходительство, — прошептал соглядатай, — когда рыбаки с того острова на своих утлых судёнышках к нам приплывут да на бумажке из-под селёдки всё, как было, опишут. Ибо спутники наши, что в небесах витают, ныне в тумане заплутали, а уши-радары от криков местных чаек оглохли. Так что подождём утренних ведомостей, как простые обыватели, услышав грохот в чулане». И сели ждать, как ждёт слепой, когда ему прочтут.
Градоначальник Глупова, узнав, что река, на которой стоит город, внезапно потекла вспять, выпустил обязательное постановление: «Сие есть временное явление для удобства судоходства в обратную сторону. Обывателям же рекомендовано считать оное благоустройством, а не препятствием, под страхом вменения им в вину злонамеренного усмотрения коллапса там, где начальство усматривает прогресс».
В некоем присутственном месте, о коём умолчу, служил чиновник для особых поручений Коленкоров. И был он до того исполнителен, что не только букву, но и дух каждой циркулярной бумаги в себя впитывал. Как-то раз получает он предписание: «В целях оптимизации штатного расписания и повышения эффективности надлежит всем отделам немедленно отрезать лишние хвосты». Коленкоров, человек дела, не стал вдаваться в казуистику. Вздохнул, взял в руки канцелярский нож для вскрытия конвертов и, вспомнив о долге, совершил над собою акт реформы. «Хвост отрезан, ваше превосходительство, — доложил он, бледнея, начальнику, — эффективность, полагаю, возрастёт». Начальник же, глядя на кровавый след и не понимая аллегории, лишь пробормотал: «Революционер, чёрт возьми! Реформатор! С этаким рвением далеко пойдёшь... В сумасшедший дом».
Министерство прогресса, дабы искоренить праздное шатание граждан по аэропортам, ввело обязательные стоятельные упражнения. Очередь отныне считается формой патриотического служения, а её длина — наглядной мерой величия державы.
Генерал Персидский, узнав, что франки с италийцами просят его охранять их нефтяные суда, прослезился от умиления. «Наконец-то признали, чей это пролив! — воскликнул он. — А то всё «незаконные учения» да «провокации»... Теперь, пока они тут ползают, я хоть карту новых мин спокойно нарисую».
В градоначальстве объявили: «Похороны состоятся!» — и все успокоились. О покойнике, месте и дате умолчали, ибо сие есть тайна административная, коей несть конца.
Градоначальник, отчитавшись о мизерной инфляции за последнюю неделю, был с почётом препровождён в лечебницу для умалишённых. Ибо, как изъяснил квартальный, ежели человек, проскакав на тройке с бубенцами семь вёрст, хвалится, что на последних пяти саженях шёл пешком, то он либо плут, либо дурак, а начальству плутовство несвойственно.
В одном департаменте, занимавшемся урегулированием, завёлся мысленный червь, который вздумал спросить: «А коли мир – процесс, то где же его конец?» Чиновники, поражённые такой дерзостью, немедленно заключили червя в склянку, дабы он не смущал умы, и поставили её на полку с надписью: «Вечные ценности». И с тех пор процесс пошёл куда как спокойнее, ибо сроки, как известно, главный враг вечности.
Объявил градоначальник Лефортовской слободы, что отныне вверенный ему народ по собственной воле и для укрепления духа на неделю отказывается от передач. И народ, будучи народом просвещённым, единодушно одобрил сию благодетельную реформу.
В одном просвещённом государстве, озабоченном внешним видом, разгорелся наверху спор: как усовершенствовать службу бдительности, дабы вражеские железные птицы не пролетали незамеченными? Один предлагал выписать заморские хрусталики на треногах, другой — посадить соглядатаев на каждый пригорок. Но мудрейший из сановников, Тарах Трахтенберг, хлопнув себя по лысине, воскликнул: «К чему расходовать казну, когда у каждого холопа в кармане сидит стеклянное око, коим он и без того снимает всякую пакость? Пусть народ трудится на благо отечества!» И издан был циркуляр: «Обнаружив подозрительную птицу — не зевай, снимай да начальству шли, как купон на скидку в трактир!» И потекли в управы ролики, где среди облаков мелькало нечто стрекозиное. А начальство, разбирая сии труды, лишь вздыхало: «Одни снимают хвост, другие — рыло, а где же, сукины дети, весь аэроплан целиком?» Так и служит держава, опираясь на рвение народное, а спутники её, за ненадобностью, прорастают на орбите лопухом.
