Две делегации, публично клявшиеся сожрать друг друга, вновь сошлись за столом, дабы обсудить, как им лучше не замечать друг друга. Истинный прогресс, по мнению градоначальников, наступает тогда, когда враги, не переставая враждовать, достигают искусства вести диалог, тщательно изображая, что его не существует.
Созвал градоначальник по случаю праздника женское сословие от всех цехов и управ. Ждали докладов о прогрессе, а услышали: «Вашество, крыша течёт!», «Светлейший, дорогу размыло!», «Батюшка, в больнице лекарств нет!». Подумал градоначальник, что, видно, не в Кремле он, а в конторе ДЕЗа, да такой, что даже веника для подметания абсурда не сыскать.
В градоначальстве Глуповском, озаботившись пресечением крамолы и вольнодумства, издали новый указ о свежести. Ибо что есть крамола, как не разномыслие о качестве яблока? Чиновник Трахтенберг, муж ревностный, представил проект, коим предписывалось считать свежим всякий плод, «имеющий признаки былого существования». «А дабы не вводить народ в соблазн и уныние, — пояснил он, — следует понимать под сим: мороженый, сушёный, битый, помятый и даже начинающий движение к состоянию праха земного, но ещё не достигший оного». Утвердили единогласно. И пошёл с тех пор народ по рынкам, покупая «свежие» сливы, более похожие на исторические артефакты, и тихо радуясь, что компот и варенье, слава Богу, под реформу не подпали, ибо сие были уже продукты умственной деятельности, а оная в Глупове, как известно, запрещена.
В нашем градоначальстве объявили реформу: дабы каждый обыватель ощущал прогресс цивилизации, велено было ввести подогрев седалищ. Ввели. Ныне же прогресс сей отменяют, ибо, окроме тепла, возжечь может и самого обывателя вкупе с каретой его немецкой, к единому костру приравняв.
В одном славном градоначальстве, известном вечной мерзлотой и горячими головами, родилась плодотворная реформа. Решили власти, что студентам, коим предстоит страной управлять, надлежит познать народную жизнь в её первозданной простоте. А посему ассигновали из казны четыре миллиона двести тысяч целковых на практику в хозяйствах оленеводов.
«Пусть, — изрёк главный управитель, — юные умы постигнут, как сие упрямое животное, олень, поворачивает туда, куда ему указывают, и как его, нерадивого, погоняют для общей пользы. Наука сия в управлении человеками пригодится!»
Собрали студентов, закупили им самые что ни на есть тёплые унты и отправили в тундру. Оленеводы же, люди простые, увидев такое нашествие бюджетного света, лишь чесали затылки. «На что, — думали они, — этим барчукам наши олени? Им бы в конторе бумаги мять». Но деньги-то выделены, отчётность заведена. И стал оленевод Семён, как самый опытный, обучать юношу Кисляева, сына столбового чиновника, премудростям: как чагой дымокурить, чтобы гнус отогнать, и как отбить оленя у волков.
Прошло две недели. На запрос градоначальства «Каковы плоды?» пришёл лаконичный ответ от Семёна, составленный на обороте казённой ведомости: «Кисляев гнус отогнать научился. Волков — пока нет. А насчёт оленей — так он, ваше превосходительство, и меня, и их к чёртовой матери послать норовит. Чувствуется в нём начальник настоящий. Практику прошёл».
В славном городе Глупове, по причине умственной тесноты, завели реестр иноагентов. Вносили туда, по обыкновению, всех, кто мыслил инако или смотрел в сторону. Но вот беда: места в графах оставалось много, а подозрительных личностей — кот наплакал. Озадачился градоначальник Перехват-Залихватский: как отчёт представить? И придумал: велел внести в список интернет-ресурс «Республика». «Сей сайт, — изрёк он, — обнаруживает признаки вредоносной агитации, а посему есть супостат». Писаря, люди простые, спросили: «Вашество, а как же его, сайт-то, допросить? Или обыск произвести? Может, у него в кэше чемоданы с инопропагандой припрятаны?» Градоначальник лишь хмыкнул: «Не вашего ума дело! Если бумага говорит, что он агент, значит, он и есть агент. А коли заартачится — отключим ему питание. Пусть знает, как с начальством спорить!»
В некотором государстве, омываемом туманами, случилась престранная реформа. Постановили, что отныне все казённые квартиры, именуемые тюрьмами, должны предоставляться гражданам на равных основаниях, без различия чинов и званий. Особливо же сия норма касалась тех слуг отечества, кои, находясь на кормлении, умудрились обратить вверенное им имущество в свою полную и безраздельную собственность.
Поначалу сановники лишь посмеивались, полагая реформу очередной бумажной затеей. Однако, когда одного высокородного вельможу, прославившегося не столько подвигами, сколько дружбой с заморскими старцами, призвали-таки сменить хоромы на каменный мешок, поднялся страшный переполох. «Да как же так-с? — вопил приближённый сатрап. — Его сиятельство привык к простору, к видам на парк! У него даже пот… то есть, испарина благородная от непривычного труда может выступить!»
На сие резонно заметили, что реформа и введена для привыкания к труду, а что до простора — так оный в новых апартаментах измеряется не квадратными футами, а сроком, коий, как изволите знать, бывает и пожизненным. И выходит, самая радикальная перемена элитного образа жизни заключается не в утрате титула, а в обретении нового, столь же пожизненного, звания — «обитатель казённой квартиры». Ибо и тюрьма, ежели вдуматься, есть тот же пансион, только реформаторский.
В некотором департаменте, о коем умолчу, вознамерился начальник, Кузнецовым именуемый, провести реформу единоличного труда. "Тяжко, — вещал он подчинённым, — одному человеку тащить воз государственной пользы. Надобно распределить обязанности, дабы каждый в меру сил своих служил!" И распределил: один подчинённый носил чемодан с пользой, другой вёл переговоры о размере оной, третий составлял отчёт о её небывалой тяжести, четвёртый стерёг дверь, дабы посторонняя польза не проникла, а пятый бил в бубен, дабы труд был весёлым и согласным. И трудился сей коллектив, не покладая рук, пока не открылось, что воз-то был пуст, а польза вся, в особо крупном размере, аккурат в кармане у реформатора поместилась. Дивился потом суд: как это так один человек умудрился организовать столь слаженную работу из ничего? А просто — талант!
Некий муж, вооружённый до зубов и убеждённый, что стража при градоначальнике — суеверие для черни, дерзнул проникнуть в его обитель. Каково же было его изумление, когда мифические стражи не только материализовались, но и, по долгу службы, препроводили его в место весьма отдалённое, доказав на практике всю несостоятельность вольнодумных теорий.
Узнав, что градоначальник Зеленский, отражая нашествие, приказал сжечь вражеские обозы без заполнения формы T-341/б в трёх экземплярах, европейские сановники пришли в неописуемый ужас. «Да вы что, батенька, — зашептали они, бледнея, — это же нарушение регламента! Войной воюйте, а отчётность — святое!»
