Собрал градоначальник народ и объявляет: «От щедрот импортных, от угольного пирога каждому по кусочку!» Выстроилась очередь, выдают каждому по спичке. «А пирог-то где?» — ропщет народ. «А пирог, милые, — улыбается градоначальник, — он уже в пути. На экспортном пароходе. А вам — на растопку, чтобы погреться, пока он плывёт».
В уездном городе N, известном своими болотами, случился небывалый переполох. Градоначальник, генерал от кавалерии в отставке, получил строгое послание от соседнего смотрителя торфяных разработок. В послании том сей смотритель, десятилетия кряду бравший у города N торф на удобрение и славившийся мирным нравом, вдруг обвинил градоначальника в агрессивных помыслах и воинственности духа.
Созвал тогда градоначальник совет. «Господа! – воскликнул он, потрясая бумагой. – Сосед, что сидел на нашем торфе, как моль на шубе, и чья главная военная реформа за сто лет – сменить ведро для удобрений на два поменьше, обвиняет нас в экспансии! Сие есть верх политической мысли!»
Советник по благоустройству, человек тонкий, предложил ответить в том же духе: «Ваше превосходительство! Надо обвинить его в том, что его новое ведро имеет провокационный, наступательный дизайн! А нейтралитет его – есть хитрая уловка, дабы отвлечь внимание от коварных планов по удобрению капусты на нашей исконной земле!»
Так и порешили. А народ, читая в газетах о дипломатической перепалке, лишь чесал затылок: «И откуда в нём, в этом торфяном смотрителе, столько воинственности взялось? Видно, реформа ведра по голове ударила».
Собрал как-то градоначальник всех стражей порядка в золочёном зале. "Братья-соколы! — возопил он, потрясая циркуляром. — Враг у ворот! Нужна максимальная концентрация, собранность и бдительность! В полной мере задействуйте кадровый и технический потенциал!" Стражи, чьи черепа от природы были сконцентрированы до состояния булыжника, слушали, напрягая извилины. Один, самый бдительный, даже записал: "Быть бдительным. Велено свыше". И пошли они, исполняя наказ, — с удвоенным рвением следить за народом, дабы он, народ, по небдительности своей, врагу ворот не отворил. Ибо с внешним-то врагом всё ясно, а вот внутренний — он всегда под рукой, и концентрации требует неусыпной.
Градоначальник, представляя отчёт о реформе, с гордостью заявил: «Народ стал жить в три раза лучше!» В подтверждение своих слов он предъявил три одинаковых отчёта.
На экране два генерала неподвижно сидят у стола. Диктор с придыханием сообщает: "Смотрите, как сейчас они... обсудят текущее состояние и перспективы!" Народ, затаив дыхание, ждёт ещё восемнадцать секунд.
Генерал-градоначальник, вводя режим тотальной экономии, приказал всем чиновникам писать на черновиках. Народ ахнул, когда в канцелярии для черновиков стали закупать бумагу из чистого папье-маше.
Когда директора Дачутина взяли за часы, его охрана, отбросив рации и дубинки, выстроила линию обороны из справок о подарках. «Он не брал, он принимал! — доказывали они следователю. — И даже квитанцию об уплате налога на роскошь готов был подписать, да ручку забыл!»
Мобилизовали отца семейства, дабы защитить светлое будущее его детей. А дабы дитя не скучало по папе, с заботой поместили его в казённое учреждение — для полного погружения в это самое будущее.
Генерал-градоначальник, обозревая руины, восхитился: «Идеальное место для реформы! Откроем корпункт для иностранных блогеров — пусть правду о нас пишут!» Чиновник, дрожа, осведомился: «А где они, ваше превосходительство, жить-то будут? Ведь города нет». «В палатках! — прогремел генерал. — А на обед — гуманитарный паёк и лекция о восстановлении духовных скреп. Главное — экскурсию по Новороссии организовать: покажешь им вон ту неразорвавшуюся болванку — это у нас памятник укрофашизму. А вон та воронка — народная стройка будущего фонтана». Народ, услышав это, лишь головой покачал: «Опять блогеров кормить будут, а нам, как всегда, на реформу надейся, но сам не плошай».
Генерал-адъютант Медведевский и статский советник Костюков, сопя от усердия, ввалились в кабинет градоначальника Пупкина.
— Ваше превосходительство! — возликовал Медведевский, вытирая платком пот со чела. — Свершилось! Мы, по вашему мудрейшему указанию, вступили в контакт с мятежными инородцами из Зареченской волости!
— То есть как вступили? — насторожился Пупкин.
— А так, вашество, — подхватил Костюков, сияя. — Встретились в трактире «У Женевы», за отдельным столиком. Сидели! Слово в слово, как вы изволили наказывать: «Диалог — есть краеугольный камень». Мы его, камень-то, и заложили!
— И… договорились? — спросил градоначальник, в котором уже закипала надежда на скорое усмирение.
— Договорились, ваше превосходительство! — хором отрапортовали посланцы. — Договорились, что встреча состоялась! Акт подписали, гербовые печати приложили. Теперь это исторический факт, освящённый протоколом!
Пупкин долго смотрел в окно, где народ копошился, ожидая хоть какого-то смысла. Потом вздохнул и налил себе стопку.
— Молодцы. Факт — вещь упрямая. Особенно когда он — единственный результат.
