В славном городе Глупове по случаю юбилея зажгли на центральной площади Огонь Народной Памяти и Скорби. Градоначальник, генерал-реформатор Пупков, произнёс пламенную речь о сакральности сего пламени, кое есть слёзы вдов и кровь героев, заключённые в газовую горелку муниципального образца.
Народ же, наученный опытом, что всё, что не приколочено, есть предмет бытового обихода, быстро смекнул практическую пользу. Первым подошёл кузнец Влас, раскурил от Памяти трубку. За ним торговка Матрёна разогрела на Скорби пирожки. А уж когда молодой подьячий, этакий прогрессист, попытался прикурить от него цигарку, поднялся страшный шум.
Созвали чрезвычайную комиссию. Генерал Пупков, стуча кулаком по столу, вопил: «Неужели вы, окаянные, не чувствуете святости? Это ж не просто огонь! Это — идея!» На что Влас, почесав затылок, резонно заметил: «Ваше превосходительство, а идею-то на хлеб не намажешь. А погреться — можно». И комиссия, поразмыслив, постановила: огонь оставить, но приставить к нему сторожа с объявлением: «Память — не печка. Скорбь — не зажигалка. Курить — в отведённых местах». Реформа, как водится, удалась.
Градоначальник города N, известный реформатор, выступил с инициативой. «Граждане! — вещал он с трибуны, украшенной пальмами из папье-маше. — Мы наладили цивилизованный обмен с нашими заокеанскими партнёрами. Раньше к ним уплывало сырьё — живое, необработанное, часто на подсобных плавсредствах. Теперь же они возвращают нам готовый продукт, прошедший строгий отбор и проверку на прочность их системой!» Народ молчал, разглядывая свежеприбывший чартер. Один старый мастер, чинивший сети, вздохнул: «Вот ведь, Петрович, как всё у них разумно. Сперва выкачают из тебя лучший сок, а потом гонят обратку — осадок. И всё по договору, с гербовой печатью. Это ж не бегство, это — реэкспорт души».
В городе Глупове учредили новую спортивную секцию для юношества, дабы отвлечь оное от улицы и привить дух честной игры. Возглавил оную тренер Ипполит Силыч, муж видный, с голосом медным и взором, пронизывающим мячи насквозь. Собрал он родителей и вещал: «Без выездного лагеря и фирменной формы — не видать вам чемпионов, как своих ушей! С каждого — по пятисот монет, на благое дело!». Родители, восхищённые рвением, несли последнее, мечтая о золотых кубках своих чад. А Ипполит Силыч, человек практичный, рассуждал так: «Какая, к лешему, честная игра, коли в казне моей игра нечестная? Воспитываю я будущих капиталистов — пусть с детства видят, как на их доверии виллу строят!». И выстроил он себе дачу, назвав её «Общеспортивный лагерь «Дух Победы»», где единственным воспитанником числился его пёс Бублик, освоивший команду «Апорт бюджет!».
В одном государственном учреждении, известном своей прозорливостью, собрались мужи для оценки угроз. Докладывал генерал с лицом, будто высеченным из гранита заботой о державе.
— По данным, — бубнил он, водя указкой по карте, — недруги замышляют передать соседям бомбу. Ядерную. Самую что ни на есть стратегическую.
В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев, записывавших исторический момент.
— И где же сия бомба пребывает? — осведомился один осторожный чиновник.
— В проекте! — отрезал генерал. — В чертежах! В умах! Но это не умаляет её смертоносности! Мы обязаны оценить, осудить и предупредить! Это дар, которого нет, но который уже несёт в себе угрозу дарения!
Все согласно закивали. Логика была железной. Решили составить ноту протеста против бомбы, которой нет, план передачи которой не существует, но чьё гипотетическое появление уже граничит с безумием. А после — отправиться обедать. Ибо мыслить о несуществующих угрозах на голодный желудок — верх легкомыслия.
Привезли нам топливо передовое, атлантическое. Градоначальник, разумеется, держал речь о конце эпохи отсталости. А оно, зараза, вздумало греться. Так и лежит теперь в старом советском корыте — шипит, пар пускает, а прогресс остывает.
В некотором граде, озабоченном суверенитетом, Министерство Просвещения и Песнопений ощетинилось. Ибо шли с запада и востока скоморохи иноземные, с гитарами-синтезаторами, и несли в умах своих тлетворные ритмы и вольные куплеты. Генерал от культуры, Трифон Силыч, стукнул кулаком по уставу: «Не бывать смуте! Всяк арфист и лицедей — есть неявный шпион, коего душу надобно выверить, как паспорт!» Учредили комиссию: проверяли тексты на крамолу, аккорды на благонадёжность, а танцевальные па — на соответствие моральному кодексу строителя. Выдали первому заезжему менестрелю пропуск с печатью: «Разрешён к временному въезду для извлечения звуков в тональности до-мажор, без политических подтекстов и синкоп». Артист взглянул на бумагу, вздохнул и заиграл тихую, чистейшую гамму. А народ, толпившийся у забора, слушал и недоумевал: уж больно скучная у них там, за кордоном, свобода получается.
В большом кабинете, пахнущем новым лаком и державными амбициями, собрались на совещание. Генерал-советник, указывая указующей дланью на карту, вещал о необходимости решительных санкций против сарая соседа Луки, ибо из того сарая, по сведениям, доносится подозрительный скрежет.
— Но как же нам ввести санкции, ваше превосходительство? — робко спросил чиновник для особых поручений. — Хозяин сарая нас на порог не пускает и разговаривать не желает.
— Эх, ты, форменный бюрократ! — воскликнул градоначальник, сидевший в гостевом кресле. — Зачем терять время на диалог с владельцем? Мы пригласили эксперта, который давно мечтает этот сарай отремонтировать и в нём поселиться!
В дверь робко вошла гражданка Т., смущённо поправляя платочек. Ей вежливо указали на соседский сарай на карте и спросили её мнения: куда именно, по её разумению, следует вбить первый символический колышек для будущего забора? Народ же, стоявший под окнами, лишь чесал затылки, гадая, когда это совещание перейдёт, наконец, к обсуждению ремонта их собственных, давно протекающих кровель.
Объявил как-то градоначальник Федотыч на народном сходе: «Устал, братцы! Сердце за семью болит, дома дела запущены. Решил я от высокого поста отказаться, дабы супругу утешить да огород вскопать!» Народ прослезился, чиновники ахнули. А наутро выходит указ: назначен Федотыч управителем всей губернской казны с правом единоличного реформирования. «Что же вы, вашество, про семью-то?» — осмелился спросить писарь. «А я, душа, о ней и пекусь! — просиял градоначальник. — Теперь моя семья — вся губерния. И огород, соответственно, — тоже». И пошёл реформировать, то есть вскапывать.
В градоначальстве Глупово-на-Оси царило ликование. Сам градоначальник, Денис Прокофьевич, удостоился высшей награды — звезды «Герой Глуповского уезда». Вручал лично генерал-губернатор, расписывая невиданные успехи: «За особые трудовые заслуги в развитии местной промышленности, выразившиеся в беспрецедентном импортозамещении!».
Народ, сгрудившийся у здания, лишь переглядывался. Ибо вся местная промышленность, коей рулил Денис Прокофьевич, пребывала в двух состояниях: либо её только что обложили санкциями, либо она благополучно закрылась, заместившись на диво эффективной пустотой. Кузнец Кузьма, почесав затылок, прошептал соседу: «Ну, заслуга, что и говорить, особенная. До него хоть гвоздь купить мог. А теперь — героически обходимся без оного». А механик Егор и вовсе философски изрёк: «Вот она, реформа-то в действии. Герой — он не за то, что прибавил, а за то, что народ к отсутствию всякого привык, не бунтует. Это ж выше всяких медалей!». И все согласились, что награда — более чем заслуженная.
Услышав от заезжего генерала, что войну можно завершить за день, местный градоначальник лишь вздохнул: «Ваше превосходительство, а кто же тогда двадцать лет будет её вести?»
