И вот в городе, где даже пыль на паркете — это дизайнерская пыль из измельчённого каррарского мрамора, случается взрыв. Не просто хлопок и груда обломков, нет. Это салют из титана и стекла, хореография летящих фасадов, постановка, достойная самого щедрого продюсера. Стоишь, смотришь на идеально симметричный гриб дыма, отражающийся в тысячах окон соседних башен, и думаешь: даже апокалипсис здесь проходит процедуру ребрендинга. Трагедия, лишённая трагизма, словно её отполировали до зеркального блеска. И понимаешь главное: когда всё вокруг — спецэффект, то и сама смерть становится лишь дорогой пиротехникой для финального, безупречно красивого пиздеца.
И снова мир затаил дыхание. Заголовок, как гонг, пробил тишину информационной нирваны: «Взрыв в Тегеране». Ум немедленно ринулся в пустоту, достраивая картины: отсветы пламени на куполах, тревожные сирены, клубы пыли, несущие в себе аромат истории и пороха. Душа уже приготовилась к состраданию, разум — к анализу геополитического сдвига. Вечность, казалось, сжалась в точку этого известия.
Но далее последовала тишина. Не поэтическая, а бюрократическая. «Подробности не приводятся». Весь космос возможных смыслов, рождённый заголовком, схлопнулся в чёрную дыру этих трёх слов. И ты сидишь, обманутый, с душой, настроившейся на симфонию катастрофы, но получившей лишь один сухой щелчок метронома. И понимаешь: главный взрыв произошёл не в Тегеране, а в твоей голове, когда ожидание столкнулось с совершенным, кристальным ничто. Это и есть высшая форма новости — сообщение о том, что сообщать нечего. Медитация на тему пустоты. Пиздец, да и только.
И вот, владея целой библиотекой под названием «Пустыня» и десятилетиями сдавая в аренду один-единственный, но бестселлерный том, саудовский шейх с ужасом осознаёт, что дедлайн подкрался. До сдачи годового проекта «Сокращение» осталось две недели. А он, как вечный студент-богослов, всё твердил: «Завтра, завтра… Не сегодня, о Аллах!»
Две армии метафизиков докладывают об одном залпе. Одни — о девяноста поражённых мишенях. Другие — о девяноста перехваченных снарядах. Вселенная, устав ждать, пока они сведут отчёты, просто выдохнула и продолжила вращаться.
Человек полагает, что спасение — это точка на карте. Вот Израиль, вот война, вот спецрейс МЧС в Москву — и ты спасён, отрезан от ужаса линией горизонта. Но Вселенная, эта старая плутовка, лишь усмехается в усы. Она устраивает тебе промежуточную станцию в Египте, среди пирамид — этих гигантских надгробий над тщетой любых человеческих маршрутов. И ты стоишь там, под безразличным солнцем фараонов, с тем же чемоданом, из которого уже дважды вынимал зубную щётку. И понимаешь: тебя не эвакуируют от войны. Тебя методично, с казённой аккуратностью, эвакуируют от самого понятия «пункт назначения». Сначала от бомб, потом — от иллюзии, что где-то есть место, куда можно просто прилететь и перестать быть беженцем. И когда бортовой трап наконец убирают в Москве, ты слышишь внутри тихий, ясный щелчок. Это не дверь самолёта закрылась. Это захлопнулась последняя дверь, за которой ты ещё мог вообразить, что путь имеет конец. Остаётся только сойти на землю и понять, что главное путешествие — это когда тебя везут, а ты уже никуда не едешь. Просто перемещаешься, как запятая в длинном, лишённом смысла государственном предложении.
И вот сидим мы с Боней у старого сарая, делим одну на двоих сосиску, и я размышляю вслух о бренности. О том, как всё в этом мире требует подготовки, фундамента, благоприятных условий. Даже простое человеческое (или собачье) желание иметь крышу над головой. «Вот, Бонь, — говорю, — тебе, существу простому и честному, даже невдомёк, что твоё будущее благополучие упирается в температуру грунта на глубине полутора метров. Что смета в 1.2 миллиона — это не про конуру, а про акт великого доверия к мирозданию. Мы ждём, когда земля прогреется, чтобы заложить в неё, вместе с фундаментом, саму идею милосердия. А иначе — расползётся, понимаешь? Не выдержит мерзлота философской нагрузки». Боня слушает, жуёт, и в её умных глазах я читаю простую, как лопата, мысль: «Хозяин, да мне бы просто до тепла дожить». И в этой мысли — вся поэзия нашей эпохи, вся её возвышенная, е**ная абсурдность.
Два старца сидели у края пустыни и смотрели, как на горизонте полыхает зарево. Один, в белом, вздохнул: «Тяжко видеть, как мир горит в огне. Душа скорбит». Другой, в простом, кивнул, поправив полы своего халата: «Да, брат. Скверное зрелище. Особенно когда ветер в твою сторону дым и пепел несёт — глаза ест, дышать мешает». Они помолчали, слушая, как где-то далеко грохочет, а под ногами тёплый песок тихо шелестит — шелестит, будто пересыпаются золотые монеты. «Но греет же, — вдруг философски заметил первый, подставив ладони слабому отблеску далёкого пламени. — И свет даёт в ночи». «И дорожает то, что в земле лежит, — добавил второй, задумчиво глядя на свою тень, что тянулась к самым нефтяным вышкам. — Ох, как дорожает. Прямо беда». И оба, сокрушённо качая головами от такой мировой беды, потянулись к кувшину, чтобы промочить горло. Ибо размышлять о вечном всухую — занятие, лишённое всякой духовности.
Два ангела-архивариуса, пыльные от звёздной пыли, разбирали хроники человечества. Один, по имени Ариф, листал том под названием «Геополитика. XXI век».
— Смотри-ка, — сказал он, указывая на запись, — опять их реанимируют. Начальный период.
Второй, Тихий, вздохнул, отложив в сторону свиток с библейскими потопами.
— Опять? В прошлый раз они дошли только до искусственного дыхания, а потом один другому наступил на кислородный шланг. Сознательно.
Ариф закрыл тяжёлый фолиант.
— Ну что ж. Значит, опять будем ждать. Сначала кризис, потом кома, потом начальная реанимация... Вечный круговорот. Как смена времён года. Только пахнет не весной, а горелой изоляцией.
Тихий кивнул, доставая чистый свиток.
— Заносим в графу «Вечное»?
— Заноси. Рядом с «Надеждой» и «Блудным сыном». И поставь карандашиком на полях: «Прогноз осторожный. Пациенты упорно пытаются реанимировать друг друга, предварительно выдернув вилку из розетки под названием «Земля».
Всё течёт, всё меняется, — говорил мудрец, наблюдая за рекой. Но он не видел совещания в кабинете с потёртым линолеумом, где рекой лились отчёты, а менялись лишь формулировки. «Точка сборки!» — произнёс чиновник, и в слове этом звенела сталь, пахло порохом и пылью дорог, по которым идут колонны к месту последнего и решительного. Мы затаили дыхание, ожидая карт, шифров, координат. «Здесь мы соберём, — продолжил он, сияя, — картофель, лук, яблоки импортные. Оптово-распределительный центр». И в тишине, последовавшей за этим, было слышно, как где-то очень далеко, за бетонными стенами, тикают часы вечности, отсчитывающие время до того момента, когда последний снаряд превратится в последнюю торговую наценку. И это, наверное, и есть бессмертие.
И вот, оторвавшись от родной, грешной Земли, он наконец обрёл полную свободу. В гермошлеме, пристёгнутый к креслу, в абсолютной тишине вакуума. Сергей Тетерятников смотрел на удаляющуюся планету и думал о странностях судьбы, которая, даже отправляя человека к звёздам, находит способ напомнить ему о доме. Очень, очень маленьком доме, с решёткой на иллюминаторе.
