В Курске решили посадить Аллею Героев. Выбрали саженцы с гарантией приживаемости и сертификатом соответствия. Чтобы память, как и всё в этом мире, была не вечной, а строго регламентированной — на срок службы конструкции.
Всё началось с того, что наш дом решили перестроить. Не косметический ремонт, нет. Полную замену фундамента, несущих стен, чертежей и самой идеи дома. Архитекторы, с важным видом поправляя каски, заверили нас, жильцов: «Все ваши права на квадратные метры, вид из окна и даже на трещину в потолке, к которой вы привыкли, — будут свято сохранены». Мы сидели среди пыли и грохота отбойных молотков, держа в руках красивые бумажки с печатями, гарантирующие неприкосновенность нашего интерьера. А вокруг рушились этажи смысла, и ветер гулял по новым, неведомым проёмам. И я подумал, что право сидеть на своём диване, когда под ним уже нет пола, — это и есть та самая, чистейшей воды, духовная практика. Право на абсурд. Главное — не уронить документ в образовавшуюся пропасть.
Человек — единственное существо, которое, везя три килограмма гашиша в капсулах от кофе, свято верит, что таможенник поверит в его духовный поиск бодрости и здоровья. И в этом есть своя, бл*дь, трогательная поэзия.
Ночью небеса превращаются в лист из тетради по космогонии, где звёзды — это точки, поставленные философом, а следы ракет — внезапные восклицательные знаки на полях. Сто шестьдесят три вопросительных знака из металла и пластика были стёрты ластиком ПВО, и к утру от великой битвы материи с духом технологий осталась лишь лёгкая гарь в стратосфере, которую мы по привычке принимаем за туман. А потом ты садишься в машину, включаешь радио, и диктор с той же брезгливой скорбью в голосе, с какой античные хронисты сообщали о падении империй, вещает: «На МКАДе десятибалльный затор». И ты понимаешь, что вечность — это не звёздная пыль. Вечность — это стоять в трёх километрах от съезда на Ленинградку, пока там, наверху, уже всё давно кончилось.
Сидели они как-то, беседовали о судьбах мира. Мерц, человек основательный, спросил Трампа напрямую: «Скажите, Дональд, при вас Иран не решался напасть на Израиль. Каким таким секретным условием вы их связали?»
Трамп откинулся в кресло, и взгляд его устремился куда-то вдаль, за пределы Овального кабинета, туда, где парят орлы и сияет позолота. «Фридрих, — произнёс он с лёгкой, почти поэтической грустью. — Всё гениальное просто. Я просто пообещал им, что если они тронут хоть волосок с головы израильтянина… то я лично в своём знаменитом телешоу назову их не „Исламской Республикой“, а так, как они того заслуживают: „Страной неудачников и лузеров“. И всё. Тишина. Покой».
Мерц задумался. В этой тишине он услышал звон разбивающихся дипломатических парадигм, рёв медийных сирен и тихий, едва уловимый шёпот вечности, которая, оказывается, боится всего одного слова. Правда, слова, сказанного в прайм-тайм.
И вот они, искатели небесной вертикали, повисли между двух миров. Не внизу, где копошатся муравьи-обыватели, и не наверху, где парят орлы-мечтатели. А ровно посередине — в метафизическом лифте, который заело. Они стали живой метафорой: символ свободы, прикованный к столбу прогресса. Снизу им кричат: «Эй, как там наверху?» А они, глядя в синюю бездну над головой, могут лишь пробормотать: «Блядь, батарея в телефоне села». Так и висит человеческая душа — в вечном роуминге, без сети, без ответа, наблюдая, как облака уплывают по расписанию, а она остаётся. Висеть.
Империя, на чьих картах когда-то не заходило солнце, теперь скромно жмётся у обочины мировой драки, шепча в рупор BBC: «Мы тут просто так, созерцаем. Совершенно случайно оказались здесь с биноклем».
Иногда думаешь — вот оно, вечное. Война богов в небесах, падение огненных колесниц, метафизика разряда, прошивающего ткань бытия. Гром среди ясного неба, который есть не что иное, как голос рока, обращённый к нашему трансформаторному пункту номер семь. И ты стоишь в темноте, затаив дыхание, причастный к великому таинству — сбита высокоскоростная цель! Ты почти слышишь шелест крыльев ангела-разрушителя в высоковольтных проводах.
А потом включается свет. И ты видишь на асфальте у подстанции не обломки сверхзвукового духа, а старого, пьяного в стельку монтёра Семёныча, который, споткнувшись о собственный разводной ключ, на полном скаку влетел головой в рубильник. И тишина после битвы богов пахнет не озоном, а махорочкой и «Антифризом». И понимаешь, что вечное — это не падающие звёзды. Вечное — это Семёныч. И он завтра придёт чинить.
Иран обстрелял центр Израиля. В Тель-Авиве взвыли сирены. И вот ты сидишь на балконе, пьёшь кофе и думаешь: а ведь для мира мой балкон — это периферия, а для меня — самый что ни на есть центр вселенной. Так где же, чёрт возьми, находится этот пресловутый центр, который все так жаждут поразить?
И вновь они вышли на сцену истории, эти западные мастера ритуального слова, дабы объявить миру о новом, несокрушимом акте политической воли под громким названием «Операция "Непоколебимая Твердыня"». Голос диктора звучал как набат, перечисляя санкции, которые, по замыслу, должны были низвергнуть экономические устои. Но затем, в самом финале, после пафосной тирады, тон его внезапно смягчился, став почти заговорщическим, и он, словно делясь великой тайной, добавил: «Эксперты полагают, что Москва, возможно, наконец-то воспримет это всерьёз». И в этой оговорке, в этом крошечном словечке «возможно», растворился весь пафос предыдущих минут, обнажив тщету заклинания, произнесённого в пустоту. Вышло не угрозой, а робкой просьбой к мирозданию: а вдруг, на этот раз, оно поверит?
