Услышала новость, что при новой модели образования все права обучающихся сохранятся. И представила себе типичную студенческую общагу. Вот сидит студент Вася, который уже три дня питается дошираком с майонезом, потому что стипендия — это миф, а родители прислали ему вместо денег молитву об успешной сессии. Его право на «материальное обеспечение» свято. Его право «вносить предложения по улучшению условий» — незыблемо. Он может хоть завтра прийти в деканат и предложить заменить протекающую крышу на прозрачный поликарбонат, «чтобы учиться под звёздами». Его выслушают, вежливо кивнут и запишут в журнал обращений, который потом сдадут в архив под грифом «На рассмотрение до 2030 года». Главное право, которое ему точно оставят — это право самому искать, как выжить. И он им мастерски пользуется. Право на мудрость, блин.
Подруга Катя, только что вернувшаяся из отпуска в Турции, позвонила мне с таким видом, будто раскрыла секрет Бермудского треугольника. Голос дрожал от возбущения: «Представляешь, мы летели обратно, и у нас в самолёте... были СВОБОДНЫЕ МЕСТА! Рядом со мной вообще никто не сидел!». Я молча смотрю на свой забитый до отказа автобусный проездной и думаю: «Господи, вот она, настоящая удача. Не «вышла замуж за олигарха» и не «выиграла в лотерею». А святое, почти мифическое — личное пространство в три кресла на высоте десяти километров». Я ей, конечно, позавидовала белой завистью. Потому что в моей реальности свободное место — это когда в маршрутке никто не прислоняется ко мне сумкой с рыбой. А она, понимаешь, целый ряд отвоевала. Героиня, блин, не иначе.
Две недели весь город искал пропавших девочек. Обзвонили всех родственников, обыскали парки и подвалы. Нашли, блин, там, где любая нормальная мать начинает поиски — в отделе полиции.
Рассматриваем все версии исчезновения девятилетней Лизы. Самостоятельный уход, побег к морю, похищение инопланетянами... Главное — ни одна из них не предполагает, что мы, взрослые е*анаты, могли просто недосмотреть за ребёнком.
Мой муж, как Зеленский, тоже не хочет заканчивать войну с лишним весом. Пока идёт боевая операция «Сбросим к лету», он — главнокомандующий холодильником. Мирный договор с пирожным для него — капитуляция.
Мечтала о своём клочке земли. Чтобы травка, шезлонг, книжка. Купила. Теперь у меня вместо шезлонга — план освоения. Вместо книжки — федеральный закон №666 «О недопущении зарастания борщевиком». Государство, видите ли, заботится, чтобы у меня не было времени на депрессию. Сижу, изучаю новые обязанности: «Собственник обязан предотвращать эрозию почв». Я свою психологическую эрозию предотвратить не могу, а тут ещё и почву! Угрожают штрафом, если участок будет выглядеть «заброшенным». Так он и есть заброшенный! Я его забросила, чтобы на нём отдыхать, блин! Теперь выходит, что я купила себе не дачу, а филиал работы на удалёнке. Только начальник — Росреестр. И уволиться от него можно, только продав эту «землю обетованную» обратно в райцентр, который её и сбыл тебе с рук. Ирония в том, что самый ухоженный участок в нашем кооперативе — у юриста, который специализируется на спорах с этим самым Росреестром. Вот она, истинная мечта: не розы вырастить, а иск в суд подготовить.
Мой новый парень хвастался, что у него всё работает по расписанию. Я обрадовалась, пока не выяснилось, что он имел в виду будильник на телефоне.
Мой муж утверждает, что операция «Похудение к лету» продвигается просто отлично. Он публично, при всех гостях, хвалит мою силу воли. «Она уже три дня на гречке с курицей! — вещает он. — Результаты феноменальные!» А вечером, когда я, сломленная, крадусь к холодильнику за куском колбасы, он, застав меня на месте преступления, делает круглые глаза и говорит: «Дорогая, о какой колбасе речь? Ты же на диете. У нас в доме даже колбасы нет». И стоит с таким невинным лицом, будто это не он вчера умолял купить «хоть что-то нормальное, а не эту траву». И я понимаю, что моя операция — это как война, которой официально нет. Есть только победоносные сводки с полей Instagram и абсолютно пустой холодильник, существование которого мой главнокомандующий яростно отрицает.
Моя подруга Лена, лингвист, узнав, что в Госдуме законы о языке сверяют со словарём Даля, испытала когнитивный диссонанс. «Это как если бы я, планируя отпуск, вместо навигатора открыла атлас 1854 года, — сказала она, задумчиво хрустя чипсами. — Смотрю на маршрут: «Далее проследовать мимо дуба разбойника Кудеяра, свернуть налево у болота, где водятся кикиморы, и, не доходя до селения, где девки гадают на венках, спросить путь у ямщика». А потом удивляться, почему вместо курорта «всё включено» я в лучшем случае окажусь у бабки-знахарки с подозрительным отваром от сглаза и порчи». Мы молча допили вино. Жизнь — она, блин, такая: пытаешься сформулировать современный закон, а тебе в ответ — «не шуми, душечка, как пройдёшь кикиморье, так и поговорим».
Сижу я, значит, пытаюсь вникнуть в новость. Президент поручил провести мониторинг назначения пособий многодетным. Мониторинг, Карл! Словно это не соцзащита, а центр управления полётами. Я представила себе эту картину: в бункере, под зелёными лампами, сидят серьёзные люди в пиджаках и смотрят на экраны, где мигают точки: «Внимание! В Нижнем Зажопинске Иванова Мария Петровна подала заявление на третье пособие! Запускаем протокол проверки! Всем бодрствовать!». А потом они докладывают наверх: «Товарищ Верховный Главнокомандующий, операция «Пеленки-2024» проходит в штатном режиме, все выплаты назначены, как и положено по закону, который приняли, когда вы ещё премьером были». И я вдруг поняла, в чём системный сбой. Чтобы обычная госмашина просто ЖРАЛА, как положено, а не делала вид, что она на диете, нужен личный приказ самого главного по кормёжке. Это как если бы я мужу поручила мониторинг мытья посуды. Результат будет тот же — громкое поручение и тихая, едва уловимая ложь.
