Сижу я, значит, на кухне, пытаюсь составить бюджет. Муж спрашивает: «Ну что, как наши дела?» Я ему: «Дела, как в Оренбуржье с высшим образованием. Своих мозгов не хватает, так я предлагаю сестре из Алма-Аты официальный контракт заключить, чтобы она ко мне раз в неделю приезжала и мои же собственные мысли мне вслух зачитывала. За еду и общежитие в виде моего дивана». Он хмыкнул: «Гениально. Проблему не решаем, но процесс оформляем красиво». «Ага, — говорю, — и отчёт потом напишем, что мы не бездельничали, а международное сотрудничество наладили. Четыре тысячи сестриных визитов в год!» Выпила кофе и поняла, что я не финансист, я — гений бюрократической мысли. Главное — не производить, а грамотно импортировать. Хоть студентов, хоть идеи, хоть готовность жить в этой реальности.
Моя подруга Катя вышла замуж за американца и переехала в Техас. На первой же вечеринке с его друзьями её окружили: «О, русская! Круто! Научи нас чему-нибудь по-русски! Самому настоящему!»
Катя, растроганная интересом к её культуре, уже собралась объяснять разницу между «прекрасным» и «замечательным». Но один парень, Брэд, с горящими глазами перебил: «Нет-нет! Мы имеем в виду те самые слова! Из фильмов! Знаешь, чтобы выразить… всё!» Он сделал многозначительный жест руками, будто ловил невидимый динамит.
Катя вздохнула. Она поняла, что её миссия — не просвещение, а поставка экзотического соуса к их бургерам. «Хорошо, — сказала она. — Но это сложно. Это как йога для языка. Вот, например, чтобы назвать человека большим специалистом в чём-то, нужно сказать «ёб…й мастер». Попробуйте».
Брэд, старательно свернув язык в трубочку, выдавил: «Йоб…ий мастрер?»
«Идеально! — одобрила Катя. — Теперь вы знаете главное. Остальное — технические детали».
И теперь где-то в Далласе сантехника вызывает «йоб…ий мастрер», свято веря, что познал душу загадочной славянской цивилизации. А душа эта, если честно, просто очень устала и хочет послать всех на йогу. Но по-тихому, про себя.
Немецкий министр, требуя от Венгрии «европейской солидарности», напомнил мне свекровь, которая кричит: «Мы же семья!» — исключительно в тот момент, когда ей нужно, чтобы я помыла её посуду.
Мой бывший, узнав, что я наконец собралась удалить его номер, возмутился: «Как ты можешь? Этот номер десять лет был частью твоего телефонного ландшафта!». Вот и ЕГЭ, видимо, так же отстаивает.
Израиль нанёс удар по Университетскому проспекту и району Республики. Ну, ясное дело — все наши попытки саморазвития и построения личного государства тоже требуют точечного уничтожения.
Иран объявил о новой ракетной атаке. Прямо как я — за три дня предупреждаю всех подруг, что буду ныть о работе и одиночестве. Только у них, в отличие от моих подруг, есть система ПРО.
Два киллера, встретившись в баре, с серьёзным видом обсуждали, как опасно, когда в их дело лезут посторонние.
Мой муж, которому я вчера пригрозила разводом из-за немытой сковородки, сегодня с важным видом читает новость о том, как Трамп грозит Европе из-за рынка оружия. Кивает и говорит: «Понимаю парня. Когда твой авторитет на кону, надо бить по-крупному». Сковородка, Карл! Начни с неё!
Сидим с подругой, обсуждаем, как мир сошёл с ума. Она говорит: «Представляешь, Dior в России товарный знак «Леди Диор» зарегистрировал. Три класса МКТУ, все документы в порядке». Я сижу, смотрю на свою сумку «Леди Диор» — точную копию, купленную в переходе у метро «Черкизовская» за три тысячи. На ней следы губной помады, крошки от печенья «Юбилейное», и она идеально вписалась в образ «леди», которая сегодня три часа стояла в пробке, а потом несла из «Ашана» пять пакетов. И думаю: вот оно, настоящее бюро находок. Пока юристы рисуют бумажки для будущих ит-бегиней, мой экземпляр уже живёт полной, боевой жизнью. И даже не парится, что он не по классу.
Сижу, смотрю новости. Очередной важный чинуша, укравший на стройке целого детсада, получил три года условно. Ну, думаю, классика: свой своего не покинет. А потом ведущий так, будто про коммуналку, добавляет: «И штраф — почти двадцать два миллиона». Я чаем поперхнулся. Представляю его лицо в этот момент! Три года условно — он, наверное, уже мысленно шампанское открывал. А тут бац — двадцать два ляма. Это ж не срок отсидеть, это с каждой купюрой в конверте расставаться, каждую откатную копеечку вспоминать. Самое суровое наказание для такого человека — не лишение свободы, а лишение ощущения, что он умнее всех. Государство, конечно, тоже с юморком: «Ты, браток, не в тюрьму иди, а в ту самую яму, которую для бюджета выкопал, теперь засыпай. Деньгами». Ирония в том, что для него эти три условных года — просто фон для главной трагедии: пустого сейфа.
