Наш отдел маркетинга получил задачу — раскрутить новый журнал «Секс и наука». Первый же материал получился громким: «Названы подходящие для стимуляции точки G позы». Я, как главный редактор, с гордостью вычитал текст перед публикацией. Шедевр состоял из трёх абзацев. В первом говорилось, что некая Кэрол Куин назвала позы. Во втором — что многие ошибаются насчёт глубокого проникновения. Третий абзац был посвящён тому, где можно купить её книгу. Собственно, и всё. Ни одной позы, ни одного намёка, ни одной буквы по существу. Я позвонил автору, молодой амбициозной журналистке. «В чём прикол? Где обещанные позы?» — спросил я. «В этом и есть прикол, Илья Петрович, — бодро ответила она. — Мы назвали факт их названия. Это метаконтент. А сами позы… Ну, это же точка G. Если бы мы их знали, мы бы тут не работали, а лежали на Мальдивах». Я повесил трубку и допил холодный кофе. Гениально. Мы продаём не знание, а его иллюзию. Прямо как в браке.
— Мы получили все лицензии на энергоблоки, — доложил Лихачёв. — Подробный отчёт о том, как мы их себе выдали, уже лежит у вас на столе. МАГАТЭ молча перевело взгляд с пустого стола на Лихачёва и вежливо попросило прислать стул.
Наш отдел кибербезопасности собрался на планёрку. Руководитель, сияя, как новогодняя ёлка, показывает слайд: «Коллеги, великолепные новости! К 2026 году мы ожидаем двукратный рост выявления дроп-карт!». Зал вежливо хлопает. «Динамика впечатляющая, — продолжает он, — мы видим взрывной рост популярности этого инструмента на теневом рынке, настоящий прорывной тренд!». Я сижу и думаю: блин, так и хочется спросить — а вы, случаем, в портфель мошенников не инвестируете? Может, долю в их прибыли просите за такие радужные прогнозы? Вместо борьбы с пожаром мы с воодушевлением предсказываем, как он красиво и ярко будет полыхать. Выходишь с совещания с чувством, что работаешь не в финтехе, а в рекламном агентстве для кардеров.
Наш депутат так глубоко погружался в работу над каждым законопроектом, что решил проверить Уголовный кодекс на прочность. Личный опыт, так сказать. Коллеги оценили его исследовательский пыл и освободили от должности — для дальнейших экспериментов уже в колонии.
У нас в отделе был начальник охраны, Саныч. Человек-скала. Он провёл тридцать семинаров по корпоративной безопасности и написал инструкцию на сто страниц, где было расписано, как правильно держать кружку, чтобы не обжечься. Весь офис был опутан камерами, как паутиной. А потом его собственный сын-студент, которого он устроил к нам на лето курьером, умудрился в первый же день застрять между этажами в лифте, который Саныч лично обязал обслуживать «только проверенной фирме». Сын сидел там два часа, стучал по дверям, пока его не вызволили. На планерке на следующий день Саныч, багровый, сказал: «Коллеги. Инструкция по эвакуации из лифта временно недействительна. Пишем новую. Сын, кстати, в порядке. Отделался испугом и… гм… лёгким ушибом достоинства». Мы молча кивали, думая о том, что самые строгие правила всегда горят на испытательном полигоне под названием «семья».
В отделе «Р» царила паника. Начальник, бледный как полотно, метался между мониторами.
— Он что, совсем охренел? — шипел он на подчинённых, тыча пальцем в экран с новостями. — «Возмездие будет тайным и неотвратимым»! Вы понимаете? Мы должны придумать операцию, о которой все уже прочитали за завтраком, но при этом она должна оставаться секретной!
Младший аналитик робко поднял руку:
— Может, просто никого не трогать? А в отчёте написать, что возмездие было настолько скрытным, что даже цель о нём не узнала?
Начальник задумался, потом медленно кивнул:
— Гениально. Это даже не ложь. Это высшая форма правды. Готовьте черновик. И выключите свет — начнём операцию по созданию видимости её планирования.
Чтобы не пропустить время молитвы в Рамадан, Ахмет поставил на телефоне таймер с азаном на полную громкость. Аллах, конечно, услышал. И стюардессу, которая вызвала охрану, — тоже.
В пятницу вечером мы с женой ругались из-за того, что я опять забыл купить соль. На кухне стояла гробовая тишина, прерываемая только яростным шипением чайника. И тут я, чтобы разрядить обстановку, с важным видом отложил телефон и сказал:
– Знаковое, знаешь ли, решение принял наш сосед сверху.
– Какое ещё решение? – недовольно буркнула жена, с силой разминая котлету.
– Историческое. Он, оказывается, вчера на семейном совете постановил, что отныне мусор будет выносить не он, а его тёща. Ставится под сомнение не просто отдельные обязанности, а сама философия домашнего уклада. Это ж, – я сделал паузу для значимости, – пересмотр основ!
Жена перестала мять котлету. Посмотрела на меня. Потом на чайник. Потом снова на меня. В её глазах читалась вся глубина геополитического анализа.
– А соль ты купишь? – спросила она, переходя к санкционной политике в отношении моего кошелька.
– Это, – я с достоинством развёл руками, – будет решать уже мой внутренний Верховный суд. После изучения всех прецедентов.
Жильцы дома 34 на Стрелке тридцать лет гордились уникальным снежным козырьком на крыше. «Это не сугроб, это памятник! — говорили они. — Он держит балки!» Памятник рухнул третьего марта ровно в пять.
В Москве объявили точную дату окончания тёплой погоды — восемнадцатое марта. Я представил, как главный синоптик страны Александр Шувалов вкатывает в отдел прогнозов тележку с папками: «Коллеги, поступил заказ! Клиент — жители столицы. Нужно тепло, параметры стандартные: выше нуля, без осадков. Срок исполнения — до 19.03 включительно. Дальше — техобслуживание атмосферы, замена зимы на весну. Кто задержится — сам будет отчитываться перед населением у метро «ВДНХ» под мокрым снегом». А мы, эти самые жители, теперь смотрим в окно не как в окно, а как в диаграмму Ганта. «Так, солнышко ещё светит, но по плану у него через три дня дедлайн. Интересно, оно в курсе?»
