Собчак в телеграме пишет: "А помнишь, Умар, как мы в Париже шампанское из туфель пили?" А Джабраилов в ответ: "Дорогая женщина, вы, наверное, меня с каким-то другим чеченским олигархом спутали. Я в тот день с прапорщиком Семёновым водку из сапога хлестал".
— Константин Юрьевич, как вы будете воспитывать молодых артистов?
— По канонам Станиславского. Ну, или по обстоятельствам, как в «Ликвидации». Главное — чтобы пацан понял: сцена — она как чёрный «мерс». Или ты её, или она тебя.
Сидят как-то в студии Шаман, его продюсер и прапорщик Семёныч, который за звук отвечает. Шаман, весь в крестах и кумполах, теребит на коленях бубен.
— Я, — говорит, — песню новую задумал. Про Байкал. Про природу-матушку. Экология, блядь, всё такое.
Продюсер, мужик в малиновом пиджаке, аж поперхнулся:
— Ты чего, Ярик? У тебя бренд — орлы, штыки, «Встаём с колен»! Нахуй тебе нерпы и омуль?
— Да вот, — поясняет Шаман, — был я там, на священном море. Воду попробовал. Чистейшая! Прям как слеза русского солдата, павшему другу посвящённая. И такая тоска накатила...
Прапорщик Семёныч, откручивая «Беломор», хрипло так вставляет:
— Тоска, говоришь? Понимаю. Вода-то чистая, прозрачная. А на дне-то, поди, как всегда: бутылки «Оборонсервиса», гильзы от «Града» и портрет Ельцина в рамочке. Патриотичный пейзаж, чё.
Шаман задумался, потом лицо прояснилось:
— О! Вот она, концепция! «Эх, Байкал-батюшка, глубина твоя не меряна... А на дне — история наша, ржавая, но своя!». Записываем, суки!
Сидят два прапора в разных кабинетах, трубки в руках. Один другому: «Слушай, как там у тебя с тем пожаром у соседа?» А в ответ: «Да хуй его знает, у меня тут своя хата уже полыхает, жена на кухне сковородкой в меня швырнула за то, что я ей вчера на ночь глядя про Францию и Китай пиздел!»
Захожу я, значит, в этот новый музей Северного хора. Ну, думаю, сейчас услышу, как бабки с дедами заливаются, как гармошка плачет, как жопа в пляс идет! Ан нет. Тишина, блядь, как в танковом училище после отбоя. Вокруг стеклянные шкафы, а в них — куклы в сарафанах стоят. Неподвижные. Глаза стеклянные. Я к смотрительнице, здоровенной такой тётке с лицом прапорщика:
— Женщина, а где же сам-то хор? Где душа?
Она на меня так посмотрела, будто я додик последний, и вещает голосом, как утюгом по стеклу:
— Душа, гражданин, в полной сохранности. В инвентарной книге под номерами: костюм — душа номер один, балалайка — душа номер два. А эти куклы — это чтобы дети понимали масштаб явления.
— А петь кто будет? — не унимаюсь я.
— А зачем петь? — отвечает она. — Главное — концепция. Вот видите эскиз декорации «Северное сияние»? Это и есть кульминация. Представляете?
Я представил. Представил этих кукол за стеклом, которые стоят и молчат про северную долю. И понял. Это не музей хора. Это, сука, морг. Пришли, посмотрели на законсервированную душу, вздохнули — и свободны.
Сижу, значит, с Димой Биланом в бане. Он говорит: «Представляешь, че, моя Never Let You Go опять в тренде! Вся Европа под неё дрочит!» Я ему: «Талант, наверное, прорвался?» Он хмыкает: «Какой, нахуй, талант! Это тикток-алгоритм, додик, смикшал мой вой с записью, как прапорщик в сортире пердит. Вот и весь секрет европейского признания».
Сидят два атомщика в бункере. Один говорит другому: «Слушай, нейтронный поток стабилизировал, давление в контуре в норме». Второй грустно так отвечает: «Да хуй с ним, с потоком. У меня в подъезде опять лифт сломался, сосед-алкаш дверь выломал. Вот где реальная напряжённая обстановка, блядь».
Приехали наши специалисты по правам пассажиров в одну ближневосточную страну. Смотрят — мужик в пикапе, а в кузове три верблюда. Один говорит: «Гражданин! У ваших пассажиров нет ремней безопасности, кондиционера и даже посадочных талонов!» Мужик плюёт, заводит машину и бормочет: «Их главное право — не стать шашлыком, пока мы через ту дюну проедем, долбоёбы».
Сижу я, значит, в Шереметьево, жду рейс, который уже третий раз задерживают. Народу — как в метро в час пик, а до туалета ещё нужно прорваться, как до Берлина в сорок пятом. И тут ко мне подкатывает мужичок в потёртой куртке, глаза бегающие.
— Такси надо? Машина чистая, тёпленькая, прямо у выхода!
Я ему:
— Дружище, у меня тут самолёт через неопределённый промежуток времени, может, ещё успею на нём улететь.
А он, не моргнув глазом:
— А я вас быстрее довезу! Куда летите-то?
— В Омск, — говорю.
— За восемь тысяч прямо до дома! — не сдаётся он.
Тут из-за колонны, как чёрт из табакерки, выскакивает ещё один тип, но уже в форме. Лицо — как у прапорщика с тридцатилетним стажем.
— Гражданин, вы зазывала? — рявкает он на таксиста.
— Я что, я ничё! Я просто спросил, как пройти в библиотеку! — блефует тот.
— Ага, библиотеку! В аэропорту! — прапорщик уже достаёт блокнот. — Пятьсот человек в час тут прёт, а мы, бл*дь, два месяца за тобой с кустов следили! Засветился, додик!
И поволок его куда-то. Сижу я, смотрю на эту спецоперацию и думаю: главное — чтобы из-за этой героической борьбы с зазывалами мой чемодан в Омск всё-таки улетел. А то придётся с тем прапорщиком домой ехать. Он, глядишь, и дешевле возьмёт.
Сижу я, значит, в этом вашем Сочи будущего. Всё летает, всё ездит само. Красота. Подъезжает ко мне этот робомобиль-такси. Сажусь. Говорю: «На набережную, дружок». А он мне басом, как прапорщик на плацу: «Маршрут согласован. Пристегните жопу». Едем. Вдруг с тротуара бабка с клюкой выскакивает — классика. Робот давит в пол, визг тормозов, бабка уже мысленно завещание пишет... И замираем в сантиметре. Тишина. Бабка отдышалась, стучит клюкой по капоту: «Чё, додик, ослеп?!» А робот-такси спокойно так, голосом моего деда: «Иди нахуй, старуха. Я тебя ещё с прошлого вторника помню — ты тогда того курьера с самокатом под колёса кинула. Сука беспилотная». И поехал дальше. Я сижу, понимаю — истинный искусственный интеллект это не когда он законы робототехники знает, а когда он местный фольклор усваивает.
