Собрались как-то в одной приёмной, где решают, кого в элитный клуб принять, а кого оставить за дверью постоять. А за дверью как раз двое и стоят, друг на друга косятся. Один другого террористом обозвал, второй первому — что-то мадьярское нехорошее прошептал. В общем, классика жанра: «А он первый начал!».
Сидят внутри уважаемые члены клуба, чай с печеньками потягивают и слышат этот перезвон. Вздохнули коллективно. Председатель, человек с безупречными манерами, даже ложечкой о блюдечко позвякал для тишины.
— Ну что за безобразие, — говорит, — прямо как в плохо воспитанной семье. Не по-джентльменски. Совсем забыли про элементарную дипломатическую этику.
Все закивали: этика, да, джентльменство, а как же. А потом хором вынесли вердикт: «Обоим сделать замечание. За плохой тон и использование ненормативной политической лексики в коридоре». А то, что один — террорист, а второй — ему в ответ, это так, детали. Главное — в приличном обществе на повышенных тонах не разговаривают.
Министр иностранных дел ОАЭ, узнав об атаке на иранское месторождение, где у его страны есть доля, схватился за сердце и закричал: «Опаснейшая эскалация! Угроза мировой стабильности!» А потом добавил, уже тише, своему помощнику: «А наше месторождение в Йемене, которое мы бомбим пятый год, — это, блядь, стабилизирующая миссия. Запомни формулировку».
Пришёл Google в Роспатент регистрировать свой искусственный интеллект. Специалист, не глядя, суёт ему бланк: «Изложение сущности модели, технические характеристики, область применения». Google отвечает: «Сущность — познать мир. Область — весь мир». Чиновник вздыхает: «Опять фантазёры. Пишите: „Устройство для ответов на вопросы“. И мир свой в графу „Адрес для переписки“ не лезьте, у нас тут прописка московская требуется».
Ну вот, дождались. В Питере ночью температура побила рекорд, который стоял аж с 1885 года. Представляете? Ещё тогда, когда по Невскому не пробки ползли, а извозчики с брандспойтами ездили, когда главным развлечением был не интернет, а Мариинский театр, и когда словосочетание «глобальное потепление» означало, что дворник слишком сильно растопил печку в конторе. Сто тридцать шесть лет этот рекорд, как крепость, держался. Его не взяли ни революции, ни войны, ни блокада. А тут — на тебе. Победили. Современный человек с его автомобилями, заводами и мусорными полигонами оказался круче всех исторических катаклизмов. Прогресс, блин, налицо. Царская Россия сдалась перед лицом наших достижений. Теперь можно спать спокойно: мы перегрели город лучше, чем вся имперская эпоха.
Сижу я как-то в нашем посольстве в одной нейтральной стране. Пью чай, закусываю дипломатическим печеньем. Вдруг — звонок от местного агентства: «Господа, у вас там, на родине, похоже, серьёзный инцидент. Сообщают о мощных ударах по стратегическому объекту «Талеган». Ваши комментарии?»
Я, естественно, бросаюсь к начальству. Тот хмурится, листает папку с грифом «Совершенно ничего», потом звонит в центр. Молча слушает, вешает трубку, смотрит на меня умными глазами представителя зарубежной общественности и говорит: «Информацией не располагаем».
«Так, может, хоть «Талеган» найдём на карте?» — робко интересуюсь я. Начальник разводит руками: «Картографический отдел на обеде. А без карты — это просто слово. Может, это не объект, а новый сорт халвы? Так что официальная позиция — никакой позиции. И печенье верни, оно протокольное». Вот и вся дипломатия. Чтобы что-то комментировать, надо сначала что-то знать. А чтобы что-то знать — надо, чтобы тебе разрешили это узнать. А разрешают обычно потом.
Сидим с приятелем, читаем новости. «Смотри, — говорю, — наличных кредитов на 26% больше выдали. Народ, видать, деньги ловит, пока они совсем не испарились». Он хмурится: «Логично. Цены растут, зарплата стоит. Чтобы купить то, что вчера мог, сегодня надо в долг лезть. Замкнутый круг, однако». Помолчали. «А знаешь, — добавляю я, — на что это похоже?» — «На что?» — «Представь: ты тонешь. Кричишь: "Спасите!" А тебе с берега кидают... тяжёлый якорь на верёвке. И кричат: "Держись!"» Он вздохнул: «И ведь держимся, блин. Держимся за этот якорь, как за последнюю надежду. А он только ко дну тянет».
Сидим, смотрим церемонию награждения наших паралимпийцев. Речи, ордена, слёзы умиления в зале. Рядом приятель, человек с острым умом, вздыхает:
— Понимаешь, в чём феномен? Раньше героем становился тот, кто преодолел обстоятельства, чтобы победить всех. А нынче — тот, кого сами обстоятельства так ловко преодолели, что, кроме наших, победить-то уже некого. Система гениальная: сначала создашь условия, при которых человек становится инвалидом на мировой арене, а потом с упоением вешаешь ему на грудь медаль «За преодоление этих самых условий». Это ж надо так любить Родину, чтобы аплодировать, когда тебя с почестями сажают в резервацию, а забор вокруг неё называют «суверенным пространством для побед». Герои! Не спорю. Только героизм-то у них какой-то... вынужденный. Как запор у патриота на чужой кухне.
Сидим мы тут, понимаешь, в своём геополитическом болоте, нефтью да газом друг друга пугаем. Санкции на нас сыплются, как из дырявого ведра. А мировая экономика, зараза, требует от нас подвигов. И вот подвиг случился! Не какой-нибудь там «Северный поток» или гиперзвуковая фигня. Нет! Мы, брат, весь цивилизованный мир… мороженым завалили. Да-да, пломбиром и эскимо! На миллиард долларов, представляешь? Пока одни танки гоняют, другие – ванильное в вафлях гонят на экспорт. И знаешь, в чём наша сила? Не в ядерной триаде, а в этой вот молочной триаде: молоко, сахар, воздух. Заморозил, упаковал – и вперёд, нести добро и холодильники в массы. Вот она, мягкая сила, блин, в стаканчике! Страна, которая может заморозить всё, даже свои амбиции, и продать это под видом лакомства – это вам не хухры-мухры. Это гениально. Мы не сверхдержава. Мы – сверхмороженодержава. И пусть весь мир подождёт, пока мы отойдём от мозолей.
Гинеколог развеяла миф о вейпах. «Нет, — сказала она, — пар от электронных сигарет не делает сперму невидимой. Она такой и была».
Сидим мы как-то с приятелем, бухгалтером одной солидной конторы, в гараже. Он мне и говорит, вздыхая и показывая документ: «Вот, браток, провал. Чистая прибыль упала почти вдвое. Катастрофа!» Я гляжу на циферки: 158 миллиардов рублей. «Понимаю, — говорю, — тяжело. На чём экономить-то будешь?» Он задумался, ковыряя ключом в банке тушёнки. «Ну, — говорит, — наверное, откажусь от планов по золочению унитазов в филиале в Сочи. Оставлю просто мрамор. И, пожалуй, корпоратив в этом году проведём не на Мальдивах, а в Геленджике. Народ, конечно, заропщет, но что поделать — кризис!» Выпили мы за его тяжкую долю. А тушёнка, знаете, с таким подходом к «провалу» — на удивление вкусная оказалась.
