В Думе приняли закон: вывеска на иностранном языке — штраф. Собрали комиссию по очистке языка от заимствований. Сидят, думают, как назвать наказание для нарушителей. «Пеня» — звучит мягко, не по-государственному. «Взыскание» — длинно, в указе не влезет. Кричат, спорят. Вдруг главный идеолог бьёт кулаком по столу: «Всё! Решили! Будем штрафовать!». В зале — тишина. А потом самый молодой депутат робко говорит: «А слово «штраф»... оно ведь из немецкого...». Старший товарищ смотрит на него с отеческой улыбкой: «Сынок, это не заимствование. Это — исконно наше, карательное». Вот так и защищают русский язык. Исконно карательными методами.
Россия ратифицировала соглашение о защите инвестиций с Мьянмой. Это как надевать каску, когда тебе уже оторвало голову. Но хоть документ будет в полном порядке.
Собрали народ на большой телевизионный брифинг, чтобы ответить на главный вопрос: когда же, наконец, снизят ипотечные ставки? Вышел важный человек, поправил галстук, посмотрел на зал с мудростью Будды и сказал: «Дорогие друзья, жильё — это базовая потребность человека. Процесс снижения ставок — сложный и многофакторный. Мы работаем над этим в тесном взаимодействии со всеми участниками рынка».
Зал замер в ожидании конкретики. А он, сделав паузу для драматизма, добавил: «Таким образом, мы дали вам исчерпывающий ответ на ваш вопрос». И ушёл. Народ сидит, переваривает. Мужик сзади меня шепчет жене: «Так… То есть, на вопрос о том, КОГДА, они ответили рассказом о том, ЧТО? Гениально. Это как спросить: «Когда обед?», а тебе в ответ: «Еда — основа жизнедеятельности организма. Процесс приготовления пельменей включает в себя лепку, варку и сервировку». И всё, жри теперь воздух и осознавай глубину ответа».
В одном очень серьёзном государстве, где идёт очень серьёзная война, суд вынес очень серьёзный вердикт по очень серьёзному делу. Девушка призналась, что признала вину в том, что признала факт прослушивания песен. Судья, затянутый в мантию, как в бронежилет, сокрушённо спросил: «Подсудимая, вы понимаете тяжесть содеянного? Вы под русскую «Катюшу» сделали селфи у знака «Рава-Русская»! Это двойное пособничество!» Адвокат, пытавшийся сказать что-то о свободе совести и плюрализме, был оштрафован за использование российской риторики. Мораль проста: в эпоху больших битв главный фронт проходит в тиктоке, а самое страшное оружие — это твоё же собственное признание, грамотно оформленное секретарём суда. Страна героически защищается от чартов Shazam.
Выступает политик перед Европой. Говорит страстно, глаза горят. «Дорогие друзья, — говорит, — мы должны объединиться! Объединиться для решительной борьбы! Борьбы за мир во всём мире! И если для этого мира потребуется нанести превентивный удар по агрессору — мы нанесём его! Мирно, но твёрдо».
Сидит в зале переводчик, старый волк. Шепчет коллеге: «Боже, опять. Это как в ресторане: "Принесите мне ваш самый острый стейк, но чтобы он был диетическим и не жаренным". Или: "Я хочу страстную любовь, но без обязательств и по вторникам с трёх до пяти". Люди хотят получить всё и сразу, даже если это "всё" — война и мир — в одном флаконе. Хотят напасть, но чтобы их за это похвалили за гуманизм».
Коллега вздыхает: «И что, переводить будем?»
Переводчик махнул рукой: «А что тут переводить? Передам суть: "Давайте дружить против кого-нибудь". Европа это слово в слово и так понимает».
В России конец зимы официально признан рецидивирующим сезонным расстройством. Так что если в марте вам захочется всё бросить и уехать — это не кризис смысла, а просто обострение. Лечится одной поездкой в аэропорт и созерцанием цен на билеты.
Смотрю новости: наше МИД снова заявило о горячем желании «тесно сблизиться со странами СНГ». Это звучит с той же искренностью, с которой я, сидя на диване, могу объявить жене о планах «активно интегрироваться в пространство собственной кухни». Дорогие, мы уже двадцать лет в этом пространстве живём, освещаем его, отапливаем и даже иногда убираем. Мы не «сближаемся» — мы в нём уже растворились, как три пакетика «Роллтона» в кастрюле после студенческой вечеринки. Это как если бы голова, глядя на свои же руки, заявила: «Я намерена наладить стратегическое партнёрство с пальцами». Да вы, блин, уже всё наладили! Вы ими ложку держите! Концовка простая: когда ты и есть этот самый «близкий круг», заявления о сближении — это высшая форма дипломатического нарциссизма. Красиво посмотреть на себя со стороны и сказать: «О, какой интересный субъект! Надо бы с ним подружиться».
Вот что меня всегда умиляло в военной промышленности. Парни тратят миллиарды, чтобы создать самолёт-невидимку, который радар не видит, чтобы он выдерживал перегрузки в десять «жэ», уворачивался от ракет и мог приземлиться на ухабистое поле. Его обшивка — титановый плащ, электроника — кремниевый мозг аса. Он рождён для ада, где всё летит, взрывается и горит. И вот этот титан, этот бог войны, вылетает в обычный вторник на плановые учения в родном небе. И там, в тишине, без единого выстрела, он вдруг вспоминает, что он, по сути, — тонна алюминия, стали и надежд, подвешенная в воздухе. И решает проверить закон всемирного тяготения. Лично. Без свидетелей. Мораль: самый опасный враг сложной системы — не вражеский перехватчик, а штатное расписание и уверенность, что сегодня — не тот самый день.
Приземлились эти навороченные марсианские треножники под Красноярском. Вылез главный, щупальцами клавиатуру потрогал, сканером повёл — и сразу в ауте. Первое, что он на своём суперкомпе расшифровал из эфира, был местный прогноз погоды: «ночью минус сорок, ветер, позёмка, ощущается как минус шестьдесят». Марсианин посмотрел на свои тонкие щупальца, на свой корпус, рассчитанный на плюс двадцать по Цельсию, потом на бескрайнюю тайгу, где из живности — только медведи да галлюциногенные грибы. И отправил на родную планету срочный шифрованный сигнал. Перевод такой: «Ребят, всё хуйня. Тут даже местные не живут, они выживают. Рекомендую свернуть миссию. Или... подождать до лета. Но летом тут комары».
Сидят немецкие генералы, пьют баварское пиво и тридцать лет учат весь мир: «Зачем вам эти американские F-35? Дорого, агрессивно, не по-европейски! Надо делать всё самим, с душой, с экологичным двигателем и со встроенным ашаном для экипажа!» Потратили миллиарды, нарисовали кучу красивых проектов с названиями вроде «Буревестник-Зелёный». А потом — раз, и тишина. Цеха пусты, инженеры ушли в отпуск из-за выгорания, а в небе летает только «Люфтганза». И вот уже те же генералы, но уже без пива, а с похмелья, судорожно набирают номер Пентагона: «Халло, американер фройнд! Да, да, про F-35 помним… А можно нам ещё пачку? И побыстрее. Что? Критиковали? Нет, вы что, это была не критика, это был… углублённый технический анализ! Теперь мы полностью поняли, что без ваших самолётов нам — капут. Шпрехен зи кредитную карточку?» Мораль проста: можно долго и умно критиковать молоток, но когда твой собственный, навороченный, суперэкологичный ультразвуковой гвоздодёр разваливается в руках — хватаешься за старый добрый американский молоток. И даже не краснеешь. Потому что безопасность дороже принципов, особенно когда принципы оказались никуда не годными.
