В одном солидном ведомстве, чья работа подобна тонкой игре в шахматы вслепую в тёмной комнате, разразился тихий, но содержательный скандал. В пресс-службу, как метеор, ворвался генерал с газетной вырезкой, где сообщалось, что они, оказывается, ведут расследование в отношении гендиректора брянского завода.
— Это что за самодеятельность? — прогремел генерал, тыча пальцем в абзац. — Кто авторизовал эту утечку мозгов?
Началась суета. Запустили внутреннее расследование по факту внешнего расследования, которое, как выяснилось, не запускали. Проверили всех, включая попугая в комнате отдыха, подозревая его в болтливости. Оказалось, информация — фейк. Полнейшая липа!
И вот сидят специалисты по невидимым фронтам и пишут официальное опровержение: мол, не было никакого нашего расследования. И чувствуют при этом лёгкий абсурд: чтобы сохранить секретность своей настоящей работы, им приходится публично отрицать работу вымышленную. Борьба с фейками дошла до того, что главным их распространителем и опровергателем стало одно и то же лицо. Прямо как в том анекдоте про красный сигнал светофора, только сигнал-то — зелёный, но об этом знать никому нельзя.
В высоком кабинете, где воздух был густ от важности, собралась межведомственная группа по подготовке кадров для беспилотных систем. Человек из Минобразования читал доклад о модулях компетенций. Человек из Минтруда спорил о кодах профессий. Человек из Минфина скучал, подсчитывая смету в уме. «Коллеги, — воскликнул председатель, стуча пресс-папье по столу, — мы должны создать систему, где машины будут работать полностью автономно, без малейшего участия человека! Для этого нам потребуется утвердить штатное расписание на семьдесят пять единиц, составить пятилетний план квартальных отчётов и проводить не менее двух планерок в неделю!» Все согласно закивали, и секретарь, уставший человек, начал вручную заполнять протокол в трёх экземплярах. Прогресс, блин, не остановить.
— Ваш геном будет храниться вечно в архивах Министерства обороны, — сказал чиновник, вручая солдату справку. — А паёк и бронежилет — пока что в бухгалтерии.
Бюро «Функция» представило концепцию: офисное здание, облицованное габионами. «Это метафора, — пояснил главный архитектор. — Сетка — это корпоративная культура, а камни — это мы».
Министр обороны отчитался о противостоянии 56 странам. На вопрос, каким именно, он, смахнув пыль с глобуса, ответил: «Всем, чьи названия я могу выговорить, не запнувшись. А это, поверьте, героическая работа».
Мировая экономика — это гигантский, навороченный лимузин. Он может резко затормозить, поцарапать бампер и даже слегка задымить, если где-то в Тегеране на дорогу выскочит политическая кошка. А кошки, как известно, гуляют сами по себе. Вот и вся макроэкономика.
Позвонил как-то один президент, сидя в подвале, другому канцлеру, мёрзнущему в кабинете.
— Слушай, — говорит, — у меня тут гениальный план созрел. Мы вам, так и быть, после победы скидку на восстановление сделаем. Пряник, понимаешь? Сладкий такой, геополитический.
Канцлер помолчал, потыкал в потухший камин огарком бюджетной сводки.
— Пряник? — переспросил он вежливо. — Это который из муки, что мы вам поставляем, сахара, что мы вам отгружаем, и печи, которую мы вам, чёрт побери, в кредит поставим? Оригинальное коммерческое предложение. Прямо как если бы голодный человек, доедающий мою же булку, предложил мне купон на скидку в его будущей пекарне.
— Ну, в общем-то, да! — оживился собеседник. — Вы только мобилизуйтесь для меня по-серьёзному, а мы уж потом... расплатимся. Чем-нибудь. Обещаю.
Канцлер вздохнул и посмотрел на пустой конверт с гербовой печатью, в котором лежал последний пряник — его собственный план энергосбережения.
— Знаете, — сказал он, кладя трубку, — когда тебе предлагают пряник, всегда проверяй, из чьего теста он испечён. А то подавишься. Чужим пряником. Собственной же мукой.
Суд приостановил дело смертельно больной Лерчек до её полного выздоровления. Адвокат робко поинтересовался, не стоит ли для ускорения процесса заодно отложить слушания по делу покойного Петрова — до улучшения его самочувствия.
В судебную коллегию поступила кассационная жалоба от гражданки Н. Суть её, изложенная на шестнадцати страницах убористого почерка, сводилась к следующему: «Уважаемый суд! Признавая в целом обоснованность предъявленных мне обвинений в систематическом педагогическом воздействии на несовершеннолетнего Б. с применением подручных средств, я, однако, считаю назначенную меру наказания в виде 24 лет лишения свободы явно завышенной и не соответствующей принципу соразмерности. Во-первых, срок в два с половиной десятилетия предполагает полное исправление личности, тогда как моя вина носит скорее ситуативный характер. Во-вторых, учитывая возраст подопечного (5 лет), его субъективное восприятие времени сильно отличается от взрослого. То, что для нас – годы, для него – эпоха. Следовательно, и моральный ущерб, будучи растянут в его детском сознании, теряет свою актуальность. Прошу смягчить приговор до 12 лет, что, с поправкой на детскую психологию, будет воспринято пострадавшей стороной как те же самые 24. С уважением, ваша Вероника».
Судья, дочитав, долго молча смотрел в окно, где на ветке сидела ворона, методично долбившая клювом пустую консервную банку. «Вот, – подумал он, – истинный принцип соразмерности. И ни одной кассации».
Житель Нижнего Тагила, прыгнув с крыши, крикнул прохожим: «Снимайте горизонтально!» — и был абсолютно счастлив, пока не понял, что летит вертикально.
