Главный редактор федерального канала, интеллигентнейший человек, собрал планерку. «Коллеги, — сказал он, поправляя пенсне, — согласно нашему литературному календарю, в среду — отчёт правительства. Жанр — эпический, поджанр — снотворный. Том первый, „Введение“, займёт час. Том второй, „Достижения“, — полтора. Третий, „Перспективы“, — ещё полтора. И обязательный эпилог с вопросами депутатов — двадцать минут. Итого четыре часа двадцать. Заложите в сетку». Молодой продюсер робко поднял руку: «А если они скажут что-то важное? Непредвиденное?» Редактор посмотрел на него с отеческой грустью: «Дорогой мой, в утверждённом тексте длиной в четыреста страниц нет места непредвиденному. Это не репортаж. Это — чтение вслух. Включаем камеру и идём пить чай. Главное — не забыть в конце аплодисменты вставить. Это, знаете ли, как знак препинания — точка в конце многотомника».
Отец, отставной арбитр с седыми висками и в выцветшем свитере «Спартака», вызвал сына, нынешнего судью ФХР, на серьёзный разговор. Включил телевизор.
— Сынок, — голос отца дрожал от благородного гнева. — Я тридцать лет следил, чтобы игроки не матерились, не задирали клюшки и не вели себя, как последние... гм... хамы на льду. Я был Церемониймейстером Правил, Жрецом Параграфа! А ты... — он ткнул пальцем в экран, где застыл кадр с весёлым сыном в компании отстранённых коллег. — Ты что это, прости господи, исполняешь? Это что за бесстыдный «танец маленьких лебедей» со свистком на шее?!
Сын, потупив взгляд, пробормотал:
— Пап, это же вне игры... то есть, вне катка. Личное время.
— Личное время?! — взревел отец, хватаясь за сердце. — Арбитр не имеет личного времени! Он либо судит, либо готовится судить! Ты опозорил священный свисток! Я смотрю на это... это буйство плоти и духа, и мне кажется, что я вижу не сына, а вопиющее нарушение без видеоповтора! Отстранение — это тебе не два минуты, дурак!
Мать с кухни крикнула: «Анатолий, не кипятись! Мальчики просто расслабились!»
Отец обернулся к ней с трагическим лицом:
— Люся, ты ничего не понимаешь. Он не расслабился. Он устроил силовую борьбу у борта общественной морали. И получил дисквалификацию до конца сезона. Позор. Я теперь даже «Матч ТВ» смотреть не могу. Везде мерещится его голый торс со свистком в зубах. Это же хуже, чем играть без шлема!
Российский депутат, заглянув в своё кристально чистое будущее, с ходу предсказал результаты гипотетического украинского референдума. «Народ выскажется ясно!» — заявил он, поправляя галстук и незаметно вынимая из кармана подготовленный бюллетень.
Пришёл как-то гражданин Сидоров в МФЦ с лицом, выражавшим решимость, подкреплённую отчаянием. «Хочу, — говорит, — наложить на себя волевое табу! Чтобы рука не дрогнула, ум не помутился и кошелёк не опустел в порыве азартного ослепления!» Сотрудница, не моргнув глазом, выдала бланк «Заявления на установление персонального моратория на участие в играх на chance». Сидоров, сияя, расписался. «А когда, — спрашивает, — действие сего спасительного документа прекратится?» «Ровно через год, — ответила девушка, — если не продлите. Автопродление, знаете ли, от греха подальше». Сидоров задумался, потом попросил календарь. «А нельзя ли, — робко спросил он, — чтобы запрет… ну, сам собой снялся… скажем, десятого сентября будущего года? У меня там, понимаете, день рождения, и я… как бы это… хотел бы себя немного побаловать». Девушка вздохнула, достала бланк «Уведомления о плановой самокапитуляции» и протянула ему ручку. Борьба с пороком, поставленная на конвейер, обретает черты ипотечного договора.
На ежегодном сборе легиона теней, где подводили итоги по контролю над реальностью, Верховный Надзиратель, попивая минералку, сделал важное заявление. «Коллеги, — сказал он, глядя в стену, за которой стояли слушавшие. — Необходимо активизировать нашу ключевую деятельность». В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием микрофонов в креслах. Старший оперативник, чей отдел только на прошлой неделе заставил с предварительного согласия чихнуть три региона, робко поднял руку: «Владимир Владимирович, а что конкретно… активизировать? Наблюдение? Анализ? Пресечение?» Верховный Надзиратель задумчиво посмотрел на него, затем на свой стакан и произнёс с лёгкой укоризной: «Всё. Но активнее». И тут все поняли, что до конца квартала им придётся следить даже за теми, кто ещё не родился, но уже потенциально думает о чём-то не то.
В штабе ЛДПР разработали новую медаль «За непричастность к событиям». Первыми награждены: боец, который не воевал, и его мать, которая его не рожала.
Украинца, которого десять лет обманывали кол-центры, на Бали взяли с поличным. Он отчаянно кричал в телефон: «Мама, это я! Купи ГКО!» — но местные сыщики сочли это отработанной мошеннической схемой.
Боевик ВСУ, закалённый в боях, дрогнул лишь раз — когда мать, приехавшая с передачей, молча вытряхнула из его рюкзака все патроны и набила его доверху домашними консервами. «Ты что, с ума сошёл, в сорок лет — и до сих пор без сменки?!» — был её единственный комментарий перед отъездом.
В кабинете с гербовой печатью на стене генерал отчётов Крякшин изучал сводку. «ВС России нанесли новые удары по объектам инфраструктуры ВСУ», — значилось жирным шрифтом. Ниже, под чертой, был девственно чистый лист. Адъютант робко поинтересовался, не забыли ли приложить фактуру. «Какую фактуру? — флегматично отозвался Крякшин, ставя резолюцию «Исполнено». — Инфраструктура — понятие метафизическое. Удар нанесён в мир семантики. Враг дезорганизован отсутствием конкретики. Это, голубчик, высший пилотаж военного дела: мы так хитро ударили, что даже не можем объяснить, куда. Но отчёт — сдан».
— Кубок Стэнли — это как великий роман, который пишешь всю жизнь, — сказал хоккеист. — А Олимпиада — как случайный, но гениальный экспромт на салфетке в баре. И эту салфетку почему-то хочется повесить в рамку, а роман — в ящик стола.
