Сидим с женой на кухне, она смотрит новости, а я пытаюсь доесть вчерашний борщ. Дикторша вещает про какого-то украинского омбудсмена, который назвал русский язык «языком оккупантов». Жена аж привстала:
— Слышишь?! Это же нацизм в чистом виде! Надо срочно заявление в МИД писать!
Я, не отрываясь от тарелки, спрашиваю:
— А что, наш МИД теперь и кухонные споры разбирает?
— Какие ещё споры? — не понимает она.
— Ну, вчера ты мой борщ назвала «военным преступлением против свёклы». По твоей новой логике, это не критика кулинарии, а призыв к геноциду корнеплодов. Я, выходит, жертва русофобии на собственной кухне. Где моя компенсация морального вреда в виде нового PlayStation?
Жена секунду помолчала, а потом выдавила:
— Компенсация... Щас как дам компенсацию по голове половником, оккупант хренов.
Вот и вся дипломатия. Когда идеологический спор упирается в немытую посуду, любая риторика летит в тартарары. И половник становится главным аргументом внешней и внутренней политики.
Моя стиральная машинка теперь — тихий враг народа. В два часа ночи она отжимает простыни с таким рвением, будто пытается выкрутить кому-то шею. Сосед снизу, мужик, который днём долбит стену перфоратором, написал на меня заявление. Участковый, с лицом человека, который видел всё, но такого — нет, провёл профилактическую беседу. «Нарушение общественного порядка, — сказал он, — шум в ночное время. Представьте, если все начнут стирать, когда захотят?» Я представил. Страшная картина: тихая ночь, тёмные окна, и из каждого — равномерный гул центрифуги. Государство рухнет. Поэтому они борются не с тем, что дома слышно, как у соседа носки болтаются в барабане, а с самим фактом моей ночной стирки. Как будто проблема не в том, что стены из картона, а в том, что я, сволочь, решил на завтра чистые трусы подготовить.
Вернулся наш лыжник Серёга с европейского этапа Кубка мира. Собрались мы, спрашиваем: «Ну как там, Серёг? Цивилизация?» Он задумался, смотрит в стену. «Люди, — говорит, — другие. Улыбаются. Солнца много. Но главное...» Мы затаили дыхание, ждём прозрений о свободе, культуре, высоких технологиях. «Главное, — выдохнул он, — у них в супермаркетах, блин, тележки. С замком. Четыре евро монетой фиксируются. Чтобы не утащили. Я двадцать минут стоял, пытался понять, где тут, нахуй, щель для монеты. А она сбоку! Совсем ебнуться!» И мы поняли. Вот она, суть заграничной жизни. Не в улыбках. А в том, как их тележку взять, если у тебя нет мелочи. Живут по-другому.
Бывшая ректор ПсковГУ Наталья Ильина, обвиняемая в хищениях, теперь находится под домашним арестом. Вот это я понимаю — наконец-то села за свою домашнюю работу.
Сидим с другом, смотрим новости. Дикторша такая серьёзная, бровью не ведёт: «В Ливане заявили о гибели 30 человек в результате ударов ВВС Израиля». Тут же кадр меняется — выходит израильский военный, с лицом человека, которого обвинили в том, что он съел последний пончик на общей кухне. И говорит с такой искренней, почти оскорблённой обидой: «Мы категорически отрицаем причастность к этому инциденту».
Мой друг откладывает бутерброд и говорит: «Понимаешь, в этом вся и соль. Это новый уровень дипломатии. Не «мы не стреляли», а «нас там вообще не было». Это как если бы ты пришёл домой, а на полу — разбитая ваза, кот сидит в осколках, весь в пыли от горшка с фикусом. Ты на него смотришь, а он смотрит на тебя и мысленно транслирует: «Ваза? Какая ваза? Я здесь впервые. И фикус сам упал. Вообще, кто ты такой и что делаешь в моей квартире?». И ты уже сам начинаешь сомневаться, а был ли у тебя вообще хрусталь. Вот и эти 30 человек, получается, просто сами взяли и погибли. От жизненных обстоятельств. Просто не повезло человеку тридцать раз подряд в одной локации. Бывает».
Сижу с приятелем, он у меня в добывающей отрасли работает. Рассказывает, как их контора выиграла тендер на срочный ремонт одного важного газопровода. «Срочный» — это по документам. А по факту им говорят: «У вас четырнадцать дней». Он офигевает: «Мужики, там дыра, а не реконструкция музея! За две недели я вам новый от забора до обеда смонтирую!». А ему начальник, не моргнув глазом: «Так тут же процедуры. Сначала комиссия по оценке ущерба должна приехать. Потом комиссия по безопасности. Потом мы три дня ищем, где у нас сварочный аппарат, потому что тот, что был, в прошлом году на ремонт сдали и забыли. Потом два дня ждём, пока сварщик Диего из запоя выйдет… Ну, а дня четыре, конечно, на саму работу. Это если дождь не пойдёт». И ведь страна-то на этом газе как на игле сидит. Представляю, звонят им: «Извините, Европа, ваш газ задерживается. У нас тут Диего третий день «Боже, царя храни!» поёт, никак не уговорим спуститься с вышки».
Западные политики — это те самые люди, которые, по определению Эйнштейна, делают одно и то же, ожидая разного результата. Санкции, санкции, санкции... А потом смотрят на Россию и такие: «Блять, а оно опять не сработало!»
В пензенской школе №78 у половины 4 «Б» началось… ну, вы поняли. Синхронно, хором, с одного урока. Родители в чате забили тревогу: «У нас что, норовирус?». Школа оперативно выпустила официальное заявление: «Дети переели творожной запеканки в столовой. Пищевое несварение».
На следующий день симптомы повторились у трёх параллельных классов. Школа: «Массовая психосоматика на фоне сложной контрольной по окружающему миру. Волновались».
Когда в туалет выстроилась очередь из учителей, версия снова обновилась: «Внеплановая учебная эвакуация. Тренируем слаженность действий в экстренной ситуации. Все бегут в одну точку сбора».
А когда к зданию подъехала «скорая» и бригада в химзащите, директор вышел к родителям с мегафоном: «Не паникуйте! Это просто… сезонная акклиматизация к новому генотипу… школьной атмосферы!». Родители стояли, держа в руках пакеты с печеньем и регидроном, и молча смотрели, как детей грузят в машины. Акклиматизация, блин. Целый генотип акклиматизации.
Сидим с друзьями, читаем новость про самое большое падение цен на новостройки в Бабушкинском районе. Все такие: «О, логично!». Потому что кто главный специалист по ценам в нашей стране? Правильно, бабушка у подъезда. Она тебе за пять минут докажет, что колбаса была по два-двадцать, а квартиры вообще бесплатно давали, только в очереди постоять.
И вот представьте картину: приезжает застройщик, такой гладкий, в белом пальто. «Представляем уникальный проект, комфорт-класс, вид на...». А ему из каждого окна соседнего хрущоба бабушка Анна Петровна кричит: «Комфорт-класс? Да у тебя тут потолки ниже, чем совесть! И за квадратный метр сколько? Да я за эти деньги в семидесятом году трёхкомнатную с антресолями брала! И парковка? У нас во дворе и так места нет, а ты ещё эти тазики на колёсах завозишь!».
И так месяц. Два. Застройщик уже ходит по участку, как привидение, с потухшим взглядом. Его маркетологи в депрессии, потому что любое рекламное предложение бабушки на скамейке разбирают на атомы и доказывают, что это развод. В итоге он просто сдаётся и снижает цены на 12%, лишь бы эти живые эксперты по стоимости советского рубля от него отстали. А они, довольные, говорят: «Вот видишь, сынок, образумился. А то распоясались совсем». Рынок, блядь, регулируется.
Сидит наш дворовый авторитет, дядя Витя, на единственной уцелевшей лавочке. Весь вид — закон и совесть района. А вокруг — последствия его же вчерашнего «дня рождения»: урна перевёрнута, люк сдвинут, качели сорваны. Подходит к нему соседка тётя Зина и, чуть не плача, говорит: «Вить, опять кто-то лампочку в подъезде вывернул! Надо найти негодяя и привлечь!» Дядя Витя важно так поправляет треники, делает строгое лицо, качает головой и, глядя прямо на неё, изрекает: «Абсолютно правильно, Зинаида Петровна. Безобразие. Надо, чтобы вся наша многонациональная дворовая общественность сплотилась и дала отпор этим беспредельщикам. Найти и наказать по всей строгости! А то совсем совесть потеряли, твари». И закуривает, смотря на закат, как на пресс-конференции. А под его ногой хрустит та самая вывернутая лампочка.
