Сидим с женой, смотрим новости. Диктор с серьёзным видом вещает: «РСТ сообщает, что организованных российских туристов в зонах боевых действий практически нет».
Жена смотрит на меня, я на неё. Потом она вздыхает:
— Ну вот, а я уже надеялась. Думала, раз у нас в этом году опять отпуск в деревне у твоей мамы, так мы хотя бы в тренде. Оказывается, нет. Мы даже до «практически нет» не дотягиваем.
— Дорогая, — говорю, — мы не просто «практически нет». Мы — «категорически ни при каких условиях». Наш тур называется «Полное погружение в огородный пермакультурный ад с ежедневными лекциями о лени». Путёвки не просто не продаются — их конфискуют на таможне.
— Значит, мы пионеры, — заключает она. — Экстремалы. Те, кто выживает там, куда не ступала нога организованного туриста. Принеси-ка мне, герой, ещё чаю. И тапок, который под диваном. Там, наверное, до сих пор партизанит тот кот, которого ты в прошлый раз привёз.
Сижу, читаю новость про аукцион здания «Известий». Жена спрашивает: «Чему ухмыляешься?» Отвечаю: «Представляю, как сейчас там, в редакции, сидит какой-нибудь седой ветеран пера, смотрит на объявление и бормочет: „Ну что, коллеги? Как писали, так и вышло. Продали всё, до чего дотянулись. Теперь и мы в очереди на слом“».
Сидим с женой вечером, листаю ленту. Вижу заголовок: «Иностранец избил женщину и похитил малолетнего ребенка в российском городе». Весь мой внутренний детектив напрягся.
— Люсь! — кричу на кухню. — Смотри, какая дичь! Сейчас прочитаю!
Жена подходит, хмурится, уже готовая к праведному гневу и обсуждению краха цивилизации. Открываю новость. А там... пусто. Совершенно. Только заголовок висит, как вывеска на заброшенном магазине.
— Ну? — спрашивает Люся. — Что там за маньяк?
— Да в том-то и дело, — говорю, ощущая себя полным идиотом. — Никакого маньяка. Никакого ребёнка. Просто... тишина. И этого иностранца, получается, задержали за то, что он... заголовок написал?
Жена смотрит на меня с тем выражением лица, с которым обычно проверяет сроки годности в холодильнике.
— Значит, всё в порядке? — уточняет она.
— В полнейшем. Преступление совершили только против моего здравого смысла.
— Ну, слава богу, — вздыхает Люся и уходит варить пельмени. — А я уж думала, опять вся страна в опасности. А это просто твоё чтение. С ним у нас и так перманентный криминал.
Вчера вечером я совершил дерзкий побег. С кухни. От мытья посуды. Спрятался в ванной с телефоном, делая вид, что у меня важный рабочий звонок. Через полчаса жена, как следователь с опытом, вышла на мой след. Сегодня утром за завтраком был оглашён вердикт. «Таганский районный суд Москвы подтвердил факт твоего вчерашнего побега, — зачитала она новость с ледяной интонацией. — Доказательства: один немытый сотейник, два столовых прибора и твоё алиби про «срочный созвон», который, как выяснилось, был в Telegram-канале «Рыбалка для чайников». Приговор: побег признан состоявшимся. Наказание: мойка сковородки за сегодня и за вчера. Суд окончен». Я сидел, кивал и чувствовал себя как тот самый осуждённый, чей побег не отменили, а всего лишь бюрократически задокументировали. Главное достижение — теперь это официально.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает: «Футболист обвинил фанатов в расизме». Жена вздыхает: «Ну вот, опять...» А я ей говорю: «Дорогая, расслабься. Оказалось, его оскорбляли не за цвет кожи, а просто за то, что он в их ворота мяч не забивает. Так что всё в порядке — это чисто профессиональная, беспримесная ненависть». Жена помолчала и выдала: «Ага. Как у нас с тобой, когда ты мусор не выносишь».
Жена предложила завести электронный юридический адрес для нашей семьи. Говорит, так проще — налоговая не будет искать наш реальный офис, а я, значит, не буду привязан к физическому дивану. Гениально! Теперь у моей несуществующей трудовой деятельности появится несуществующий адрес.
Сидим с женой, читаю новости. «Смотри, — говорю, — «Le Petit Marseillais» теперь наш, российский бренд». Жена хмыкнула: «Как и ты. Тоже был мальчиком марсельским, а стал рязанским мужиком. Только паспорт поменял, а суть — та же банка с гелем для душа».
Сидим с женой на кухне, смотрим новости. Диктор вещает: «Премьер Польши возмущён планами США смягчить санкции на российскую нефть». Жена смотрит на меня с тем самым прищуром, который предвещает семейный разбор полётов.
— Напоминает мне кое-кого, — говорит она. — Ты помнишь, как ты орал на нашего Васю за то, что он в пятом классе курил за гаражами?
— Ну, помню, — отвечаю я. — Мерзавец! Я же ему мозги выносил!
— Ага, — кивает супруга, заваривая чай. — А на следующий день я нашла твою заначку «Беломора» в старом свитере. И пачку спичек с изображением обнажённых туземок. Тоже, блин, праведник. Сначала сам накуришься, а потом можешь и других осудить. Польша, блять.
Сидим с женой на кухне, она мне доклад зачитывает. С видом министра обороны. «За прошедшие выходные, — говорит, — потери в живой силе составили: один палец (прищемил дверцей шкафа), моральный дух упал ниже плинтуса после просмотра новостей, и стратегический запас пельменей сократился на триста граммов. Раненых — двое: моё терпение и твоя спина после прополки огорода». Я сижу, киваю, делаю умное лицо. «И кто, — спрашиваю для солидности, — несёт ответственность за эти потери?» Она на меня смотрит, как на последнего идиота. «Ты, блин, и есть эта живая сила! И отчитайся, куда делись мои триста граммов пельменей!» Вот так и живём. Я у себя в семье — как афганская армия для Пакистана: мои потери считают, анализируют и озвучивают с трибуны, а я даже протестовать не могу. Суверенитета нет.
Под Нижним Тагилом горело кафе. Известие «14 человек эвакуировались самостоятельно» не вызвало у меня паники. У нас дома так жена из кухни уходит, когда я начинаю рассказывать, как прошёл мой день.
