Вчера жена выгнала меня с дивана. Я, как человек воспитанный, сел в кресло и, глядя ей прямо в глаза, с невозмутимым видом заявил:
— Предложение перебраться обратно на диван и посмотреть сериал остаётся в силе. Ты можешь принять его в любой момент.
Она отложила телефон, посмотрела на меня, как на идиота, и спросила:
— Это ты сейчас ко мне обращаешься? К человеку, которому ты только что наступил на ногу, занял его место и съел последнюю конфету?
— Ну, вообще-то да, — кивнул я. — Если ты хочешь о чём-то поговорить, тебе придётся прийти на диван. В Москву, так сказать.
Она вздохнула, поднялась и пошла на кухню. Я сижу, жду ответа. А она оттуда кричит:
— Песков, иди чайник выключи, он уже два часа свистит! Твои переговоры закончились полным разгромом моих нервов!
Сидим с женой вечером, смотрим новости. Дикторша так бодренько и сообщает: «Российские туристы открыли для себя живописный КПП «Нурдуз — Агарак» на ирано-армянской границе».
Жена смотрит на меня искоса:
— Опять ваши «туристы»? Те, что от мобилизации в горы бежали, а теперь вот до Ирана доползли?
— Не «мои», — бурчу я, — а наши, общие. Народный промысел.
— И что там живописного-то? — не унимается она. — Ящеры, пески, пограничники с автоматами?
— А атмосфера, — парирую я. — Экзотика! Один знакомый так вообще хвастался: мол, обычный выезд на шашлыки, только паспортный контроль подольше и лететь не надо. Говорит, главное — не спрашивать у иранских ребят, как до Еревана добраться, а то они начинают нервничать и показывать на противоположную сторону…
Жена вздыхает, выключает телевизор.
— Понятно. Значит, если тебе тут жить надоест, я тебя искать в Армении? Или уже в Иране?
— Да я никуда не денусь, — честно говорю я, потягиваясь на диване. — У меня свой КПП. Между диваном и холодильником. И его, между прочим, только за сегодняшний вечер тридцать один раз пересек. Рекорд держу.
Сижу, читаю новости: в ОАЭ, понимаешь, рекордный спрос на бомбоубежища. В Катаре — тоже. В этих-то хоромах из стекла и золота! Смотрю на нашу хрущёвку, на жену, которая с мрачным видом заказывает на «Озоне» двадцатый рулон скотча и пачку гречки.
— Тань, — говорю, — ты чего? У нас тут не Персидский залив, у нас Первомайский район. Самое страшное, что может упасть с неба — это сосулька с пятого этажа от алкаша Серёги.
— Молчи, — шипит она, заклеивая скотчем щели в балконной раме. — Если уж у них, в раю земном, паника, то что говорить про нас? Мы должны быть готовы!
— К чему? К тому, что лифт опять встанет?
— К жизни, дурачок! — отрезала она, и я понял. Наше семейное бомбоубежище — это когда ты сидишь в ванной, жена заклеивает окна, а единственная мировая угроза за дверью — это тёща, которая приехала «на пять минут» и уже три часа читает лекцию о том, как я не так мусорный пакет завязываю. Готовы. Опасайтесь нас.
Моя жена, комментируя моё намерение нарастить «пивной потенциал» в гараже, заявила, что это не сделает меня более мужественным, а лишь приблизит к статусу законной цели для её сковородки. Я назвал это дружеским предупреждением.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор, весь такой бодрый, сообщает: «Канадский хоккеист Кросби пропустит месяц из-за травмы, полученной на Олимпиаде. Он не сыграл ни в полуфинале, ни в финале, но золотую медаль, разумеется, получит».
Жена отрывается от телефона, смотрит на меня тем самым взглядом, который я называю «включился внутренний бухгалтер».
– Понимаешь, – говорит она, – в этом есть какая-то глубокая семейная правда. Ты можешь не присутствовать на решающих событиях. Ты можешь даже получить травму, пытаясь от них уклониться. Но твоя медаль – «золото» общих достижений – она всё равно тебе достанется. Как вот эта ваза, которую мы «вместе» выиграли на корпоративе. Ты тогда в туалете сидел, а я её три часа угадывала, сколько весит торт.
– Так я же спину потянул, – пытаюсь оправдаться я, – когда отрывался от дивана, чтобы поехать!
– Вот именно, – кивает она. – Травма в процессе. Медаль – есть. Герой труда. Теперь иди, герой, мусор вынеси. Золото на льду – это одно. А золото в быту – оно, милый, только за реальные подвиги даётся.
Прочитал, что Спилберг заработал семь миллиардов на своих фантазиях. Рассказал жене. Она посмотрела на меня, на наш ремонт, который «в процессе» уже пять лет, и вздохнула: «Вот видишь? А ты свою фантазию про второй санузел даже на бумагу перенести не можешь».
Вчера жена, разгребая завалы на моём рабочем столе, нашла старую облигацию какого-то «Хопёр-инвеста». Я, почуяв опасность, немедленно вступил в диалог.
— Дорогая, — сказал я, принимая вид финансового гуру, — это надёжные активы. Гарантия сохранности средств.
Она посмотрела на бумажку, датированную 2008 годом, потом на меня.
— Это тот самый «Хопёр-инвест», — спросила она ледяным тоном, — который благополучно лопнул, а мы на эти деньги так и не купили новую стиральную машину?
— Ну, технически да, — замялся я. — Но идея-то была правильная!
— Понимаешь, — вздохнула она, кладя облигацию мне на лоб, как повязку парламентёра, — когда главный источник семейных финансовых потрясений с серьёзным видом предлагает гарантии от потрясений, это не внушает доверия. Иди мой посуду. Это твоя зона стабильности.
Сидим с женой, смотрим новости. Диктор вещает: «Владимир Путин отметил, что врачи не любят, когда медицинскую помощь называют услугой». Жена вздыхает: «Ну, он-то знает толк в правильных названиях. У него и война — не война, и вторжение — не вторжение. Специалист по терминологии, блин».
Я поддерживаю: «Ага. Представляю, как он собирает консилиум: „Коллеги, что это у вас за „услуга“? Это же священнодействие! Манипуляция по восстановлению жизненных функций в условиях внешней дестабилизирующей среды!“»
Жена хмыкает: «И аппендицит у него, наверное, — „спонтанная внутренняя спецоперация“. А вызов „скорой“ — „мобилизация медицинского контингента в режиме ЧС“».
«Главное, — добавляю я, — чтобы после такого переименования таблетки от давления не стали называть „информационными поводами для сердечно-сосудистой системы“. А то выпьешь такую пилюлю — и сразу веришь, что у тебя не гипертония, а бодрость духа».
Жена смотрит на меня с укором: «Ты опять своё. Лучше сходи, проверь, не требует ли наш унитаз „демилитаризации и денацификации“. А то он сегодня опять булькает как-то подозрительно».
Жена спрашивает, причастен ли я к тому, что из холодильника исчез её йогурт. Я, глядя в пол, отвечаю: «Дорогая, я не стремлюсь к эскалации конфликта в рамках общего продовольственного кризиса». По её лицу я понял, что признался.
Иран всю ночь пускал ракеты, а Израиль каждый раз докладывал. Как жена, когда я, пообещав грандиозный скандал, начинаю ворчать с двухчасовыми перерывами на сон. А она каждый раз ставит галочку в календаре: «Третий выпад. Зафиксирован».
