— Дорогой, ты уверен, что не пойдёшь на ужин? — спрашивает жена.
— Нет, — стонет он с дивана, прижимая к виску пакет со льдом. — После вчерашней «контрольной» тренировки с друзьями у меня повреждение совести. И печени.
Сидим с женой на кухне, читаю новости. — Слушай, — говорю, — тот самый чудак, который сделал стул в виде руки, помер. На девяносто первом году.
Жена, не отрываясь от мытья посуды, бросает: — Ну и что? Ты что, тоже хочешь стул-руку? У нас и так вся квартира — сплошной арт-объект под названием «Хлам, который жалко выбросить».
— Да при чём тут стул! — восклицаю я. — Я о другом! Представляешь, какое наследие он оставил? Грань между искусством и жизнью стёрта окончательно. Теперь даже его смерть — это перформанс. Вдруг он не умер, а это такая художественная акция «Уход в никуда, или Последний табурет»?
Жена выключает воду, поворачивается и смотрит на меня тем своим взглядом, который я называю «сметающий любые концепции». — Дорогой, — говорит она мягко. — Если ты сейчас немедленно не вынесешь мусор, твоё тело станет частью инсталляции «Ленивая тушка на диване». И это будет не искусство, а быт. Понял?
Понял. Вынес. Иногда гениальность жены подавляет твои собственные творческие порывы.
Сижу, смотрю поздравление нашего министра экономики военным с 23 февраля. Жена спрашивает:
— Чего такой задумчивый?
— Да вот, — говорю, — представляю, как он сейчас в кабинете сидит. Пишет: «Дорогие защитники! В условиях импортозамещения и оптимизации логистических цепочек желаю вам...» А потом задумается, отложит ручку и скажет своему заму: «Слушай, а не многовато ли мы желаем? Один высокоточный комплекс — это ведь как три бюджетных поликлиники. Может, хватит одним здоровьем?»
Жена фыркнула:
— Ты всё иронизируешь. А он, может, просто искренне хочет, чтобы они патроны экономнее расходовали. Один выстрел — одна поражённая цель. Никаких излишеств.
— Ну да, — соглашаюсь я. — Стратегическая бережливость. Чтобы враг, глядя на наши аккуратные, точечные удары, тоже проникся и начал экономить свои силы. И разошлись бы все по домам без лишних трат.
— Вот видишь, — говорит жена, забирая у меня пульт. — А ты смеёшься. Выключи уже этого министра. Самый расходный ресурс в этой семье — это свет. Оптимизируй.
Жена, просматривая ленту, выдаёт:
— Смотри, какой ужас! Заключённый съел сокамерника, чтобы его перевели в другую камеру. Представляешь, до чего люди могут дойти?
Я, не отрываясь от телефона, философски замечаю:
— Ну, логично. Хочет сменить обстановку, круг общения. Чисто мужская тоска по переменам.
Она смотрит на меня так, будто я уже начал приглядываться к кошке.
— Ты это к чему?
— Да так, — говорю, — просто восхищаюсь целеустремлённостью. Я вот уже пятнадцать лет в одной «камере», и даже мысль о побеге через балконную дверь кажется авантюрой. А этот — взял и решил вопрос кардинально. Уважаю.
Теперь жена прячет ножи и смотрит на меня с новой, живой заинтересованностью. А я сижу и думаю: и куда это я, собственно, собирался? На диване, под арестом, и так неплохо.
Сижу, читаю новости. Армения с США обсуждают «мирный атом». Их министр — Арарат Мирзоян. Прямо гору Арарат в паспорте прописал. Говорю жене: «Слушай, а если бы у нас семейные вопросы так решались? Я — Диван Обломович, ты — Уборка Вселенская, а наш сын — Компьютер Зависнутый». Жена хмыкнула: «Тогда бы наш договор о разделе обязанностей назывался «Холодная война», а не «мирный атом». И подписывать его было бы некому — ты бы уже лежал в зоне разоружения».
Жена увидела у меня в руках подснежники: «Ты что, с ума сошёл? Их же охраняют! Штраф — пять тысяч!» Я вздохнул: «Дорогая, я уже отдал за них шесть. Это не штраф, это наценка за эксклюзив».
Вчера жена, отодвинув тарелку с котлетами, обвела меня суровым взглядом совета директоров и заявила:
— Моя стратегическая задача на ближайший период — предусмотреть логистические решения в интересах российских экспортёров и импортёров нашей кухни.
Я, поперхнувшись, спросил, что это, простите, значит на человеческом языке.
— Это значит, — пояснила она, — что моя задача как шеф-повара домашнего очага — готовить еду для тех, кто её ест. А твоя задача — выносить мусор. Это и есть синергия.
Я сидел, поражённый гениальностью формулировки. Всё-таки когда твоя боевая подруга начинает говорить казёнными цитатами из новостей — это верный признак, что ты засиделся на диване. И мусорное ведро, кстати, уже переполнилось.
Мой друг, капитан запаса, узнав о военной помощи Ирану, хлопнул ладонью по столу: «Наконец-то дело!» — и, достав блокнот, начал диктовать жене: «Пункт первый: срочно выдать личному составу… стоп, Валь, а чайник-то выключен? А то опять сгорит, как на тех учениях в девяносто третьем».
Вчера вечером сидим с женой на кухне. Молчим. Молчим красиво, с достоинством, как два министра иностранных дел после не самой удачной встречи на полях. Внезапно она, не отрывая взгляда от чашки, говорит:
— Твой сын опять поссорился с Петровым из 5 «Б». Драка из-за футбольного поля.
Я, сохраняя ледяной нейтралитет, отвечаю:
— А у Петрова, между прочим, конфликт с Сидоровым из параллели. Из-за той же площадки.
Жена делает глоток чая, вздыхает и произносит тем же тоном, каким, я уверен, обсуждают эскалацию на Ближнем Востоке:
— Надо срочно вмешаться. Чтобы не началась полномасштабная война в районе. Позвони Петрову-старшему, обсуди, как вы вдвоём будете мирить наших идиотов с Сидоровым.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Мы оба понимаем, что я с Петровым-старшим не разговариваю уже три года, с тех пор как он поцарапал мою машину и назвал это «естественной парковочной осадкой».
— Гениально, — говорю я. — Два мудака, которые друг друга терпеть не могут, будут давать советы третьему мудаку, как жить в мире и гармонии. Прямо саммит.
— Ну так позвони, — говорит жена, и в её голосе звучат нотки безграничной веры в дипломатию отцовского собрания. — А я пока пойду проверю, не течёт ли у нас в ванной. А то что-то капает.
Идеальная внешняя политика. Сначала спасай мир, потом чини кран.
— Дорогой, — говорит жена, — я опровергаю слух, что спрятала от тебя банку твоей любимой икры в дальний угол холодильника за кабачковой икрой.
Я молчу. Она продолжает: — Это фейк. Не дай себя обмануть!
Я открываю холодильник. А там — пусто. И кабачковой икры нет. Вот блин. Значит, правда.
