Москвичи массово отказались выходить из дома. Власти в панике: «Это что, несанкционированный митинг против слякоти?» А народ просто в окно глядит и бубнит: «Да пошла она, эта улица, нафиг. Я лучше дома посижу».
Включаю утром новости. Диктор с каменным лицом: «В столице одного ближневосточного государства произошли хлопки. Спецслужбы уточняют характер хлопков. Все экстренные службы работают в штатном режиме».
Сижу, думаю: а что это за «штатный режим» такой? Представляю картину: в метро дым, народ бежит, сирены воют. А у них начальник смены смотрит на часы: «Так, Петрович, у нас по графику в 10:30 — работа в условиях задымления. Всё по плану! Режим-то штатный!»
Диктор продолжает: «По предварительным данным, хлопки носят нештатный характер, однако реагирование на них проходит строго по штатному регламенту. Повторяем, угрозы для штатного функционирования города нет».
Я уже жду, что сейчас добавят: «А теперь о погоде. В Тегеране возможны кратковременные осадки в виде обломков, все метеорологические службы работают в штатном режиме. Передаём слово нашему садоводу».
Сидим мы в студии, я — ведущий, а напротив — эксперт по энергетике, Сергей Петрович, человек с графиками. Спрашиваю его:
— Сергей Петрович, вот все ждут, куда газ пойдёт после новостей про Иран. Ваш прогноз?
Он хмурится, включает презентацию, показывает слайд со сложной формулой, где «X» — это геополитическая нестабильность, а «Y» — волатильность спотового рынка. Говорит уверенно:
— При текущем раскладе мы ожидаем коридор от 1200 до 1500 долларов за тысячу кубов. Это если учесть фактор эскалации.
— А если не учесть? — уточняю я.
— Тогда 1500–1800, — не моргнув глазом, парирует он.
— Сергей Петрович, а «фактор эскалации» — это вот эти вспышки на экране? — показываю я за его спину, где в прямом эфире крутят кадры с ракетными пусками.
Он оборачивается, смотрит секунду, поворачивается обратно и говорит так, будто просто погоду уточнил:
— Да. Тогда поправка: от 1800 до «бляха-муха, всё летит в тартарары». Но в долларах, разумеется.
Ну, короче, приехали эти журналисты к дворнику Саше, который ребёнка с седьмого этажа поймал. Сидят, диктофон суют. «Расскажите, Александр, о вашей семье! Какие у вас, как у героя, планы на жизнь?» Жена, Таня, стоит на кухне, пельмени лепит. Слушает-слушает, да и вставляет: «Планы? Планы — балкон застеклить, который он третий год обещает. Герой, блин. Ребёнка поймал — молодец, мировому сообществу доказал, что дворники тоже люди. А мне докажи, что ты муж — балкон застекли!» Журналисты такие в ступоре. А Саша, не отрываясь от окна, где он пятно от птички оттирает, говорит: «Вы её не слушайте. Она просто гордится мной, поэтому так нервничает. После эфира на Первом сразу — за стекло. Честное дворницкое». И показывает на ту самую птичку на подоконнике.
Передали таджикским коллегам учебники по русскому языку. Теперь их оперативники, задерживая преступника, могут чётко объяснить: «Гражданин, вы арестованы. Ваши действия подпадают под часть вторую, с отягчающими, блядь!»
Сидят как-то два бывших инженера с «Калашникова» в камере. Один другому и говорит:
— Ну вот, Петрович, всю жизнь делали автомат, который разбирается и собирается голыми руками в темноте, в грязи, пьяным. Идеальная система! Ни одной лишней детали, всё гениально и просто.
— Ну да, — вздыхает второй, — а потом пошли на повышение, в отдел снабжения. И начали там такую схему по откатам пилить, такую многоходовочку с офшорами и фиктивными контрагентами… Трех бухгалтеров с инфарктом вынесли, один аудитор поседел. Запутались, блин, сами.
— В том-то и прикол! — хлопает себя по лбу первый. — Систему, которую сломать нельзя, мы не сломали. Это она нас сломала. Просто взяла и вышла за рамки своей простоты, сука.
Ну вот, представляете ситуацию: живёт парень, Остин. Художник. Его муза — это аккуратные зелёные лужайки, белые песчаные бункеры, флажки на лунках. Пишет умиротворение, буржуазную идиллию. Его клиентура — владельцы гольф-клубов, которые хотят увековечить свою восемнадцатую лунку в стиле «импрессионизм для тех, у кого есть счёт в офшоре».
И вот он, наверное, думает: «А где самый эпичный, самый знаковый гольф-клуб написать? Ну ясен пень! Mar-a-Lago! Там же сам Трамп играет! Напишу — и меня в «Форбс»!»
Приезжает, достаёт мольберт, палитру... Только начал прорисовывать облачко над водной преградой на девятой лунке, как к нему подходят два джентльмена в строгих костюмах и с ушами, торчащими из-за наушников.
— Сэр, это частная территория, — говорят.
— Я художник! — гордо отвечает Остин. — Я ловлю гармонию между небом и фервейем!
— Сэр, уберите кисть и лягте на землю.
— Но у меня тут ультрамарин потечёт!..
Короче, его последней картиной стал абстрактный экспрессионизм. Красный по зелёному. Очень смело. Очень актуально. Ирония в том, что его застрелили ровно в тот момент, когда он подбирал оттенок, чтобы передать лёгкую грусть одинокого гольфиста в клетчатых штанах. Вот такая палитра жизни.
Ну, собрались как-то журналисты на брифинге у нашего министра. Один, самый наглый, лезет с вопросом: «Сергей Викторович, а кого вы видите новым генсеком ООН? Каковы перспективы?» Все замолкли, блокноты наготове. Лавров так посмотрел поверх очков, бровью повёл. «Генсеком ООН?» – переспросил. И говорит с каменным лицом: «А я, знаете, вчера вечером думал не о генсеке. Думал, блин, опять жена на дачу уехала, холодильник пустой. И стоит этот чёртов йогурт, который она купила, с каким-то… зелёным чаем и имбирём. И срок годности у него – до ноября 2025-го. Вот я сижу, смотрю на него и думаю: переживёт ли этот йогурт следующего генсека ООН? Вот вам и все геополитические перспективы». Журналисты стоят в ступоре. А он собрал бумаги и ушёл. Видимо, йогурт доедать.
Гоген Солнцев пришёл в салон за краской «Таитянское солнце». Мастер, видимо, поняла задачу буквально. Теперь у него не только цвет, но и фактура — как у вулканической породы. Говорит, теперь он не Гоген, а Ван Гог — уха бы не хватило всё это вытерпеть.
Ну, вы видели этот парад на закрытии? Наши выходят. Без флага, без названия, просто группа людей в одинаковых куртках. Тишина в студии. Ведущий, блин, аж сбился: «А теперь… э… делегация… атлетов…» И стоит пауза, будто он забыл, кто они такие. А они идут — улыбаются, машут. Зрители в зале лихорадочно смотрят в телефоны: «Кто это? Откуда? Может, новая страна?» А комментатор наш, гений, выкручивается: «Смотрите, какая слаженная колонна! Идут, как… единая команда!» То есть они есть, но их как бы и нет. Идеальная нейтральность — ты участвуешь в главном шоу планеты, но официально тебя не существует. Вышли, побродили по кругу, растворились в тоннеле. Как призраки олимпийские. Теперь сидят, наверное, в раздевалке: «Ребята, а нас кто-нибудь заметил?»
