В прифронтовую губернию, где народ от бомбёжек и глада пух, прибыл сам предводитель Народного фронта с эскортом. После пламенной речи о всенародной поддержке и гуманитарном прорыве он под барабанный бой вручил сельскому старосте мешок. В том мешке, на всю многодетную вдовью слободу, оказалось триста килограммов печатных манифестов о грядущей помощи.
Назначили нового градоначальника в славный город Курасаов. Прибыл, осмотрелся, народ к процветанию немедленно привёл и даже на всемирное торжище вывел. А наутро — в отставку. «Ибо ежели народ счастлив, — изрёк он, — то начальствующему лицу более делать нечего, а посему и находиться на посту — есть казнокрадство».
В одном граде священник, ревностный поборник нерасторжимости брачных уз, издал для пасомых наставление: «О смягчении пагубных последствий развода для чад». Читали мы сию инструкцию, и пришло на ум: это всё равно что генералу, вечно проигрывающему сражения, сочинять руководство «Как отступать с наименьшими потерями».
Градоначальник, дабы отбить стоимость нового мундира, повелел именовать плац парадным стадионом, а себя — народным солистом, и три дня кряду маршировал перед зерцалом, собирая несметные барыши в виде собственного отражения.
Услышав, что рейсы в Волгоград отменены, тамошний градоначальник лишь усмехнулся в усы: «Эка невидаль! Нас и не такие авиакомпании осаждали. Выстоим и без сих летучих верблюдов».
В уездном городе Н., где реформа судопроизводства прижилась, как парша на брюхе тощей кобылы, слушалось дело о беспатентном колдовстве и нарушении тишины. Подсудимый, некий эфирный господин М., обвинялся в том, что, пребывая в розыске, мысленно оскорблял устои и мешал спать квартальному надзирателю. Свидетели, коих была тьма, единогласно показывали, что видели они его лишь мельком, да и то с похмелья. Прокурор, человек основательный, требовал приговорить призрак к лишению свободы в размере его же собственной персоны. Защитник, макая перо в пустую чернильницу, парировал, что клиент его невидим, а посему и несудим. Судья, почесав голову под париком, вынес мудрейшее решение: признать подсудимого виновным в самом факте своего отсутствия и, впредь до поимки, считать его отбывающим наказание в том самом месте, где он сейчас находится. Город ликовал: правосудие свершилось, а бумаги — в полном порядке.
В городе Глупове, на биржевом форуме, случилось происшествие из ряда вон выходящее. Фьючерс на газойль, дотоле спавший сном праведной цифры, вдруг воспрял духом и вознесся в цене. Градоначальник, услышав, что рост составил без малого двенадцать процентов, пришел в неописуемое волнение и велел немедля составить реляцию.
– Пиши! – гремел он на писаря. – В час без двадцати минут пополудни доблестный фьючерс, презрев козни маркет-мейкеров и прочую супостатскую сволочь, совершил стремительную атаку на высоту в девятьсот девяносто три доллара и семьдесят пять центов! К часу пополудни, ободренный первым успехом, он ускорил свой победоносный бег!
Писарь, человек сухого ума, осмелился вставить слово:
– А по какой, ваше-ство, причине столь геройский рост произошел? И к каким последствиям, окромя цифры, ведет?
Градоначальник поглядел на него с искренним изумлением.
– Дурак! Какие еще причины? Цифра сама за себя говорит! Это – подвиг! Это – драма! Это – суть! О последствиях же мы умолчим, ибо ежели начать их исчислять, то вместо реляции придется бухгалтерский отчет писать, а сие есть скука смертная. Кончай фразу: «…ускорил бег до девятисот девяноста семи долларов и тридцати семи центов. Соединенные Штаты и Израиль начали двадцать восьмого…» И точка. Читатель, обливаясь сладкими слезами, должен воскликнуть: «Ах, до чего же динамично!» А коли захочет понять – пусть сам додумывает, нам недосуг.
В одном славном граде, коего имя Финикс, проживала блогерша Эшли, девица ретивая и до чрезвычайности озабоченная вопросом народного лицезрения. Возжелала она к празднику свадебному обрести лик не просто приятный, но идеальный, дабы ослепить им не только жениха, но и всю многомиллионную паству свою. И приступила к реформе собственной физиономии с рвением, достойным градоначальника, осаждающего бюджет.
Сперва был введён устав о ботоксе, дабы морщины искоренить. Потом – положение о филлерах для придания округлостей, предписанных модой. Затем последовали указы о контурах, губах и прочих геометрических совершенствах. Народ, то бишь подписчики, в комментариях одобрительно мычал, поощряя реформаторский пыл.
И свершилось. Явилась Эшли в день торжества, сияя новообретённой гладкостью и объёмом. Однако жених, узрев её, отступил в ужасе, памятуя, видимо, о тыквах, коими в огороде своих предков промышлял. Гости же, народ простой и не привыкший к административным изыскам во плоти, разбежались, приняв невесту за праздничный трофей с выставки достижений косметологического хозяйства.
Так и осталась реформаторша в гордом одиночестве, с лицом, более не принадлежащим ни ей, ни человеческому роду, а числящимся по ведомству бахчевых культур. И поняла она, наконец, простую истину: когда начинаешь улучшать природу указами, рискуешь получить не идеал, а овощ на посту.
В губернском городе Н., среди прочих диковин, существовала дружба двух дам, столь крепкая и неразрывная, что почиталась за единое социальное явление. Дамы сии, актриса Ольга и супруга статского советника Алика, были подобны двум каплям бюрократической воды: одинаково улыбались, в один голос судачили и даже мыслили, как оказалось, из одного казённого фонда. Мужья их, генерал-майор в отставке и сам статский советник, сперва роптали, но, будучи людьми служилыми, скоро привыкли и стали различать жён не по лицу или голосу, кои слились в общее благозвучное журчание, а по надобности: которая в данный момент ближе к графину с настойкой или к звонку для вызова кухарки, та, по умозаключению супруга, и есть его законная благоверная. Однажды генерал, застигнутый врасплох телефонным звонком, долго и пламенно изливал душу в трубку о тяготах манёвров, покуда нежный голос не прервал его: «Милейший, вы, однако, перепутали: это я, Алика». Генерал нимало не смутился. «Сударыня! – прогремел он. – В таком случае передайте Ольге, что муж её – болван, а реформа домашнего уклада, коей она домогается, откладывается до особого распоряжения!» И положил трубку, уверенный, что циркуляр дойдёт до адресата. Так дружба, победив индивидуальность, восторжествовала и над семьёй, установив режим образцового единомыслия.
В славном городе Глупове случилось диво: инфляция, которая, подобно прожорливой гиене, терзала брюхо обывателя, несколько умерила свой аппетит. Градоначальник Федотыч, узрев сие в отчётах, немедля созвал народ на площадь. «Мужики! — возгласил он, сверкая орденом. — Ликуйте! Язва, что пожирала ваши гроши, ныне не столь люта. Мы её укротили! Сие есть не исправление нашего вчерашнего бездействия, но фундамент, краеугольный камень грядущего процветания!» Народ стоял в молчании, почесывая затылки. «А коли язва и вовсе заживёт?» — осмелился спросить один из толпы. «Тогда, братец, — пафосно изрёк градоначальник, — мы воздвигнем ей на главной площади позолоченный памятник с надписью: «Благодарные глуповцы — от благополучно убывшей инфляции». Ибо лечить хворь — дело обыденное, а вот создать из её ослабления повод для парада — есть истинная реформа!»
