Встала Европа за спиной у дяди Сэма, как за печкой, да так и приросла. А дядя Сэм и говорит: «Что ж ты, матушка, за мной, как дитя малое, прячешься? Выйди-ка, поговори с соседом по-взрослому, с позиции силы!» А сам — в кусты. Европа же, оторопев, только и смогла прошептать: «А сила-то, батюшка, вся за вашей спиной осталась…»
В славном городе Глупове случилась реформа: велено было градоначальникам обрести быстроту мысли и молниеносность действий. Назначили нового правителя, британца Льюиса, славившегося в чужих краях умением управлять железной колесницей на невообразимой скорости. Прибыл он, осмотрелся и тотчас учредил комиссию по исследованию собственного ума. Комиссия, покопавшись в оном, вынесла вердикт: «Ум сей страдает отчаянным дефицитом внимания и гиперактивностью, то есть, говоря по-глуповски, мечется, как угорелый, и ни на чём подолгу не останавливается». Городские мудрецы ахнули: «Как же он с этим недостатком управлять будет?». Но правитель лишь усмехнулся. И пошло у него дело так лихо, что все прежние системы и распорядки помчались, спотыкаясь и обгоняя друг друга, в тартарары. Ибо в управлении, как выяснилось, главное — не сосредоточиться на одной беде, а, не задерживаясь, мчаться от одной катастрофы к другой, да так, чтобы ни одна не успела к тебе как следует прилипнуть. И стоял тогда над Глуповым несмолкаемый гул, а народ только вздыхал: «Вот что значит прогрессивный заграничный метод! У нас бы чиновник с таким диагнозом просто взятки брать не смог — отвлёкся бы».
В губернском городе N учредили новую канцелярию — Генеральное Измерительное Присутствие. Возглавил оное, по протекции, отставной генерал Ферапонт Сидорович, коему вручили новейшую вычислительную машину, именуемую «Искусственный Интеллигент». «Задача твоя, — изрёк градоначальник, вручая генералу патент, — навести порядок в самом коренном нашем хозяйстве, в хромосомном! Измерь всё, сосчитай, протокол составь! Да чтоб ни одна генная спираль без присмотра не вилась!».
И принялся Искусственный Интеллигент за службу. И не было ему дела ни до стихов, ни до лиц человеческих. Сидел он в тёмном чулане канцелярии, и только слышалось оттуда: «От гена «Упрямство» до гена «Бездорожье» — ровно двенадцать нанометров, акт составлен! Межа между «Казнокрадством» и «Гордостью» — и вовсе не существует, о чём и доложить честь имею!». Генерал же, попивая квас, лишь одобрительно мычал: «Вот она, реформа-с! Не то что ваше либеральное бла-бла-бла, а точность! Теперь мы их, эти самые гены, как рекрутов на линейке, построим и наперёд знать будем, от кого какого духа ожидать!». А народ, то есть молекулярная основа, тем временем, как водится, безмолвствовал и вился своей спиралью, на все эти измерения чихать хотел.
Два старых генерала, некогда делившие карту мира, встретились на закате лет. «Дружба наша, — сказал один, хлопая другого по плечу, — нерушима, как гранит!» «И вечна, как память о победах!» — подтвердил второй. И оба, довольные, разошлись, бережно неся в карманах вместо былых союзных договоров аккуратные счета за проданный гранит и памятные победы.
В уездном городе Мюнхене случилось происшествие чрезвычайное: тамошний градоначальник, прослывший великим виртуозом в деле сокрытия внутренних помыслов и чтения чужих, на торжественном собрании оступился и чуть не рухнул ниц. Народ, разумеется, ничего не заметил, ибо народ у нас терпеливый и к мелким чиновничьим падениям привычный. Но беда пришла, откуда не ждали: в зале присутствовал приглашённый столичный профайлер Анищенко, специалист по расшифровке мимических судорог и телесных подёргиваний. Узрев, как у градоначальника после оплошности левый глаз задёргался, а правая бровь, вопреки всем канонам реформы публичного поведения, взметнулась к небу, сей учёный муж немедля составил докладную записку. В ней, с присущей ему обстоятельностью, он изъяснил, что означенный администратор пребывает в состоянии сильнейшего стресса, ибо не смог утаить досаду от собственного пустякового промаха. А посему, заключал профайлер, ежели сей начальник не в силах управиться с дрожью собственной брови, то какая уж тут речь об управлении вверенным ему населением? Записку положили под сукно, ибо начальство, прочитав её, испытало стресс ещё больший, что, впрочем, тщательно скрыло под маской обыкновенного безмыслия.
Градоначальник, отчитываясь о средствах на укрытия, с пафосом заявил: «Господа! Мы не допустили преступной растраты на кирпич и раствор. Благодаря разумной экономии все деньги сохранены в моём кармане».
В нашей губернии случился великий переполох: некая заморская амазонка, по ремеслу своему обязанная являть публике то бюст, то ляжку, — вновь явила оные! Глас народа вопиял о скандале, а градоначальник, узрев в сём угрозу основам, учредил комиссию для разработки «Положения о порядке и очередности обнажения частей тела», дабы впредь столь важные государственные акты совершались не абы как, а с разрешения начальства и по утверждённому тарифу.
В градоначальстве Глуповском, под началом генерала Угрюм-Бурчеева младшего, служил рекрут Калюжный. И был он не простой рекрут, а с душою артистическою, отчего и попал, по воле начальства, в кинематографическую быль под названием «Малыш». И вот, по особому высочайшему соизволению, отпустили его из части на единый день — не в кабак, не на свидание, а на столичную премьеру, где он, сияя, принимал рукоплескания и лобызал руки важных дам.
Возвратился же рекрут в казарму под утро, в смокинге, с лёгким флёром шампанского. Встретил его фельдфебель Прокоп, человек простой.
— Ась? — молвил Прокоп, окидывая его взором, привыкшим видеть лишь шинель да сапоги. — Премьеровал?
— Премьеровал, — отвечал Калюжный, всё ещё пребывая в сладком чаду.
— И что ж генерал-то в кине сказал?
— Генерал, — с воодушевлением начал рекрут, — сказал, что долг…
— Ладно, — перебил фельдфебель. — А вот щётку для сортира генеральского ты, премьер, забыл почистить. Иди, исполни долг. Реформа, она, брат, не в кине, а в ёршике.
И пошёл рекрут исполнять, ибо дисциплина, как червь точильный, выше всякой славы земной.
В одном славном граде, что за океаном раскинулся, случилось диво дивное. Генеральный секретарь тамошней Футбольной Федерации, муж видный и речистый, возжелал вдруг братства всемирного. И выступил с речью, кою и впору на мраморе высекать: «Сила спорта, – вещал он, – превыше всех распрей земных! Посему от всей души поддерживаем мы участие в турнире команды лютых соперников, с коими ведём непримиримую войну на всех фронтах, кроме зелёного поля!»
Народ, услышав сие, сперва онемел от изумления, потом зачесал затылки. «Как же так-с? – шептались обыватели. – С одной стороны, им и гвоздя продать нельзя, а с другой – мяч пинать вместе можно? Уж не двоемыслие ли это?»
Но градоначальники, люди тонкие, тут же разъяснили: футбол, мол, есть особая, параллельная реальность, где земные законы не действуют. Там можно и врага обнять после гола, а выйдя за пределы этой сакральной травы – тут же обвинить его во всех смертных грехах и наложить очередные запреты. Реформа, понимаешь, такая. И народ, почесав затылки, согласился, ибо привык, что начальство лучше знает, где у него реальность, а где – футбол.
В граде Глупове, отчаявшись достать йод и аспирин, обыватели с восторгом внимали речам градоначальника о новейшем эликсире «Победитель всех скорбей, внутренних и внешних». Эликсир, по словам начальства, не имел аналогов в мире, ибо не имел аналогов и его испытаний — на ком испытывать-то?
