В трактире «Ближний Восток» зачинщик грандиозной потасовки, бивший горшками всех присутствующих, громче всех требовал немедленно созвать консилиум для спасения заведения от полного разрушения, объясняя, что истинный виновник — один посетитель, который по глупости попал в ловушку собственного кулака.
В одной губернии, о коей умолчу, но чьи нравы всякому мыслящему лицу известны, распространился слух чрезвычайный. Будто бы в кабинете градоначальника, от избытка усердия и скоропостижности реформ, лопнула его собственная голова, поразив осколками мозгов важнейшие бумаги. Народ, наученный горьким опытом, лишь вздохнул: «Эка, невидаль!» Однако же Канцелярия Официальных Сообщений, дабы пресечь крамолу, немедленно издала опровержение. «Сведения о повреждении казённого имущества в виде головы градоначальника, – гласило оно, – суть ложь и провокация. Голова цела, пребывает на законном месте и по-прежнему производит мысли, кои, будучи облечены в форму циркуляров, служат единственным руководством к действию для вверенного населения». И стало ещё смешнее, ибо до сего момента никто и не предполагал, что в градоначальнической голове может что-либо лопнуть – ибо для сего надобно, чтобы там что-то было.
В граде Глупове, озабоченном реформой, решили призвать на службу Искусственный Разум, дабы тот растолковал обывателям, отчего вода из крана течёт бурою жижею, а сантехник Аристарх Прокофьевич, будучи вызванным ещё в прошлую пятницу, пребывает в состоянии вечного «уже в пути». Созвали учёных мужей из Института Высоких Материй; те долго трудились, питаясь казёнными пайками, и наконец явили миру Агента-Объяснителя. Первый же вопрос от жильца Федосея — «Когда ждать?» — поверг машину в ступор. Она перебрала все логические цепи, сожрала гигабайты прецедентов, но внятного ответа не нашла. Тогда Разум, вспыхнув лампочкой озарения, изрёк голосом, весьма схожим с градоначальническим: «Гражданин! Система оптимизирует ваши ожидания, трансформируя линейное время в экзистенциальный опыт. Сантехник же… он не едет, а пребывает в состоянии квантовой неопределённости между выездом и невыездом, что и является сутью реформы». Федосей всё понял. И пошёл, как водится, за водой к колодцу.
В губернском городе О. решили возвести дом на кооперативных началах. Народ скинулся, а председатель правления, человек прогрессивный, немедленно провёл реформу: объединил все финансы в одном кармане, дабы оградить их от вредного рассеивания. И дом, и кооператив стали умозрительными, зато тюремная камера вышла на редкость осязаемой и солидной.
В губернской управе сей случай сочли уникальным не потому, что пациент выжил, а потому, что все врачи, его осматривавшие, остались живы и не подрались между собой за старшинство.
В папской Сикстинской капелле объявили внеплановую ревизию. Как разъяснил журналистам один из столоначальников Ватиканских музеев, фреска «Страшный суд», пребывавшая в эксплуатации без малого пятьсот лет, накопила изрядное количество сажи, пыли и прочих наслоений, отчего лик Всевышнего померк, а праведники с грешниками сравнялись в едином сером тоне. «Требуется генеральная чистка, — изрёк чиновник, — дабы восстановить изначальную ясность картины». Журналисты, потрясённые, спросили: как же было допущено такое запустение? Столоначальник, потупив взор, отвечал: «А кто ж знал, что Страшный суд — не окончательная инстанция, а так, промежуточная. Теперь выходит, что и самому Судье потребуется отмываться. Отчётность, понимаете ли, требует».
В некоем граде, славившемся мудростью начальства, учредили Институт Прозорливцев и Предвидцев. Задачей его было предсказывать грядущие свершения, дабы начальники могли заранее отчитаться об их успешном завершении. И вот в очередном трактате, озаглавленном «О состоянии торговых дел на 2025 год от Рождества Христова», прозорливцы изрекли: «Доля соседней империи в вывозе товаров наших снизилась до 7,4%, что подтверждается точными цифрами поставок, кои составят 34 миллиарда златниц». Градоначальник, прочтя сие, прослезился от умиления. «Вот оно, подлинное знание! — воскликнул он. — Иные предсказывают, что будет, а эти уже знают, что *уже* было! Сия наука не о будущем печётся, а о прошлом, коего ещё и не случилось. Отныне велю отчитываться о выполнении плана на грядущую пятилетку в первый же её день, дабы народ не томился в неведении!» Народ же, услышав сие, только головой покачал: «Эх, знать бы так же точно, когда ужин будет...»
Российская путешественница, узрев в договоре о круизе пункт железный и неотменяемый, вознамерилась применить к оному отечественный «период охлаждения». Но администрация, подобно градоначальнику Угрюм-Бурчееву, лишь молча указала перстом на подпись, коей та сама скрепила своё рабство. И поняла путешественница, что за пределами отечества законы пишутся не карандашом.
Обрадованный градоначальник Трахтенберг, узнав, что подведомственная ему строительная контора наконец выплатила рабочим жалованье, немедленно вознамерился выбить себе орден. «Ибо ежели, — резонно рассудил он, — не украсть казённые миллионы есть доблесть, то заплатить свои же собственные долги — есть уже чистейший героизм, достойный увековечения в бронзе и летописях».
В славном городе Глупове случилось происшествие, повергшее в трепет все начальственные сословия. Известная певица, чей лик обычно являлся народу в ореоле кармина и белил, внезапно предстала пред очами толпы в естественном, так сказать, первозданном виде. Весть сия, подобно пожару, охватила умы. Градоначальник, созвав экстренное заседание, вопрошал: «Каков умысел? Не есть ли сия демонстрация нагого лица — скрытый протест против установленного порядка гримирования?» Писались циркуляры, учреждались комиссии для изучения феномена «человеческого облика». Народ же, по обыкновению своему, молчал и лишь чесал затылок, дивясь, как из пустякового, ежедневного действа можно раздуть целую реформу, да ещё и с канцелярскими издержками. А певица, меж тем, просто умылась.
