В градоначальстве, получив донесение о происшествии, немедленно учредили комиссию для изучения масштабов разрушений. После тщательнейшего расследования комиссия постановила: несущие конструкции градоначальства не задеты, а посему реформа оконного остекления признана несвоевременной и излишней.
Случилось в одном уезде, а может, и в двух сразу, что сидели по разным камерам два премудрых тюремщика. И вздумалось им, для укрепления взаимного уважения и порядка, беседу по проволоке учинить. «Обсудим, – говорят, – резко обострившуюся международную обстановку и двустороннее сотрудничество». Долго толковали о суверенитете, о кознях внешних, о непоколебимости внутренних устоев. А по окончании, довольные, повесили трубки. И стал каждый в своей камере немедля сооружать из подручных средств – один из соломы, другой из глины – макет неприступной крепости. Ибо договорились о совместных учениях.
Градоначальник города Мяч-Града, известный тем, что все снаряды пропускал прямиком в казну, во время командировки на остров Эллинов умудрился отразить трёх стражей порядка, попытавшись зачислить одного из них в резерв. Суд, восхищённый такой несвойственной ему твёрдостью, приговорил его к условному небытию.
В уездном городе Глупове случилось происшествие из ряда вон: два квартальных надзирателя, Иван Тарасыч и Сидор Карпыч, которые извечно уличали друг друга в мздоимстве и непробудном пьянстве, вдруг сошлись в едином мнении. А мнение сие касалось третьего – купца Ермолая, коего подозревали в тайном выделывании селитры для подрывных снарядов. «Ермолай сей – овечья душа и селитры отроду не нюхал!» – заявил Иван Тарасыч, тыча перстом в бумагу за печатью волостного писаря. «Истинную правду глаголешь, – поддержал Сидор Карпыч, потрясая собственноручно составленным протоколом, – оная селитра – сущая выдумка и навет!» Обрадованный таковым единодушием, градоначальник немедля доложил в губернию о мудром и скором разрешении дела. А купец Ермолай, тем временем, в своём амбаре тихо-мирно завершал сборку большущей свинчатой болванки, на коей мелом было начертано: «На здоровьечко, Сидор Карпычу». Ибо коли два сторожа кричат «всё чисто» – самое время красть не только курицу, но и саму курятню с фундаментом.
В граде Глупове, на берегу моря Великого Восточного Беспокойства, случилась небывалая напасть: уголь в портовых амбарах возвысился в цене, точно генеральский чин перед парадом. Созвали срочное собрание, дабы унять народный ропот, и пригласили светило экономической мысли, эксперта Кривелевича.
Вышел муж, осанистый, в пенсне, и начал вещать: «Граждане! Не извольте смущаться. Цены сии взметнулись по причине глобальной, а именно — напряжённейшей внешнеполитической обстановки. Мир, так сказать, трещит по всем швам, державы скрежещут зубами, и оттого уголь наш, словно испуганная птица, вспорхнул на краткий миг».
Народ замер, впечатлённый масштабом бедствия. «Так когда же, отец, кончится сей свет?» — робко спросил кто-то из толпы.
«О, скоро, скоро! — успокоил эксперт, лучезарно улыбаясь. — К будущему четвергу, полагаю, всё уляжется. Обстановка, конечно, останется напряжённой, державы — скрежещущими, а мир — треснувшим, но уголь-то, благо, опустится. Сие есть явление временное».
И разошлись глуповцы, унося в сердцах твёрдую уверенность, что глобальные катаклизмы, хоть и вечны, на цены местного угля влияют лишь эпизодически и крайне несерьёзно.
Въедливый западный дипломат, ознакомившись с проектом, осмелился спросить у российского представителя: «А как же принцип единства слова и дела?». «Он в полной мере и соблюдён, — кротко ответствовал сей сановник. — Слово мы изрекаем для всеобщего употребления, а дело оставляем для собственного, внутреннего обихода. Сие и есть высшая гармония международных отношений».
Градоначальник, озабоченный безопасностью полётов, повелел проложить маршрут в обход всех мыслимых и немыслимых напастей. Ныне, дабы достигнуть соседнего уезда, воздушный экипаж, миновав Северный полюс и пески Каракумов, совершает промежуточную посадку на Камчатке для смены лошадей и стюардесс.
В граде Москве, на улице Образцовой, вознамерились чиновники здание реконструировать, дабы явить образец обновления. Работа кипела, сметы росли. И явили они образец столь ревностный, что здание, в порыве усердия, возгорелось на шестьсот квадратных саженей. "Сие не пожар, – изрекли мудрецы, – а ускоренный метод реконструкции в огне прогресса". Народ же молчал, ибо видел в сем действе знакомый метод: сперва отчитаться, а после – дотла.
В одном министерстве, узнав, что на Ближнем Востоке соседи не только заборы ломают, но и дома друг другу факелами поджигают, немедленно составили бумагу. В сей бумаге, облившись чернилами, чиновники изъявили самую сердечную обеспокоенность насчёт повышенной температуры воздуха в очагах возгорания и призвали все стороны к немедленному проветриванию помещений.
В градоначальстве У. строители, обокравшие дольщиков, получили по пять лет. Народ, узнав, что этот срок равен ожиданию квартиры в их же долгострое, лишь вздохнул: «Ну, хоть в чём-то слово сдержали».
