В уездном городе Глупове, в богадельне для отставных генералов, произошло чрезвычайное происшествие. Отставной генерал Херасимов, обитавший в палате №7 у восточного окна, громогласно объявил всему коридору, что немедля запустит в окно палаты №8, где проживал отставной генерал Израильсон, свой валенок, ибо терпение его лопнуло. Весть сия мгновенно облетела все палаты, кухню и даже кабинет смотрителя. Началось всеобщее смятение: иные зажмуривались, другие подставляли уши, третьи, наиболее предусмотрительные, уже составляли протоколы о нарушении тишины и правил ношения казённой обуви. Сам смотритель, выйдя из кабинета, потребовал доложить ему траекторию полёта, калибр валенка и моральный урон, дабы составить бумагу в вышестоящую инстанцию. Шум, гам и бумаготворчество длились ровно три часа, пока сторож Антип не доложил, что генерал Херасимов, провозгласив грозное намерение, благополучно заснул, а валенок так и остался стоять на своём законном месте у печки. Глуповцы вздохнули с облегчением и разошлись, сетуя, что инцидент исчерпан, а протокол, стало быть, придётся переписывать.
В градоначальстве Бюрократовска случился казус: явилась туда мировая певица Катерина Перриева требовать своё законное имя. Но архивариус, порывшись в пыльных скрижалях, изрёк: «Имя сие числится за мещанкой Тейлоровой, что торгует фуфайками. А ты, душа, хоть и гремишь на весь свет, но в реестре — пустое место. Ибо бумага, она, милая, всё стерпит, кроме отсутствия печати».
В канцелярии Министерства иностранных дел, где на стенах висели карты с флажками освобождённых территорий, а в сейфах хранились счета оружейных фабрикантов, министр, прочитав депешу, возмутился до глубины души. «Бойня! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Настоящая бойня! И всё это — в одной-единственной школе!» Секретарь почтительно кивал, мысленно отмечая, что в прочих школах, слава Аллаху, царил образцовый порядок.
В славном, но до крайности обстреливаемом граде N, Президент, обуреваемый великими военными и государственными заботами, вдруг воспылал мелкой, но жгучей досадой на одного заморского статс-секретаря. Тот, видите ли, в последней своей реляции употребил выражение «изнурительный конфликт», что показалось Президенту сущей бестактностью, ибо конфликт он считал бодрящим и освежающим. И вот, в перерыве между докладами о снабжении фронта, Президент изволил собственноручно, с каллиграфической точностью, вывести на бланке: «Глубокоуважаемому господину Статс-Секретарю. Сим имею честь уведомить, что конфликт наш отнюдь не изнурителен, но бодр и полон сил, о чём вам, сидящим в кожаных креслах, и не снилось. С почтением…» И, приказав нарочному немедля лететь в Берлин, с чувством исполненного долга вернулся к картам, на коих обозначалось, сколь именно бодрых и не изнурённых граждан надлежит похоронить на сей неделе.
В одном просвещённом государстве, именуемом для краткости Альянсом, случилась великая реформа. Решили тамошние градоначальники, что для ясности управления надобно препарировать главный орган, называемый мозгом. Препарировали, разложили на столе, а он, подлец, и не шелохнётся. «Мёртв, — заключил один осторожный президент, — смерть мозга наступила». Но поскольку тело ещё дёргалось и даже собирало с окрестных мужиков оброк на прокорм, отменять реформу не стали. И поныне тот Альянс существует, подобно лягушке, через лапки которой пропускают гальванический ток: скачет, квакает, а сама-то давно в формалине. И всякий новый генерал, приставляемый к аппарату, лишь руками разводит: «Реформа, мол, не завершена, а где инструкция — того никто не ведает».
Градоначальник, уличив купца в том, что тот тайно копил порох для фейерверков, сперва велел посадить его в острог, потом отправить на исправительные работы, а после, выслушав клятвенное обещание не устраивать салютов в собственном погребе, выдал купцу патент на хранение двух пудов селитры и бочки серы.
В граде Глупове, озаботившись внезапно сбережением умов обывательских от тлетворного влияния заграничного, собрали экстренное заседание. Градоначальник, потрясая циркуляром, вещал: «Надо оградить! Надо защитить! Но как, ежели свои-то газетчики либо дураки, либо уже на том свете?» И тут подал голос эксперт Вароли, муж премудрый, в науках о душевном равновесии искушённый. «Находка проста! – изрёк он. – Кто лучше иностранного журналиста, сего заведомого проводника яда, сможет сей самый яд и обезвредить? Пусть приедут, пусть пишут! Но только хорошее». И воцарилась тишина, ибо глуповцы вдруг уразумели: ежели иностранец станет писать правду, да ещё и хорошую, то это, по циркуляру, и будет самая что ни на есть образцовая заграничная пропаганда, от коей и защищаемся. Замкнулся круг, и остались все при своих, кроме разума, который, послушав сию реформу, окончательно сконфузился и вышел в отставку.
В градоначальстве нашем, именуемом Федерацией, случилось событие из ряда вон выходящее: подданный по имени Гуменник, исполняя предписанные реформой телодвижения на ледяной площади, одержал победу в финале Гран-при. Весь народ, от мала до велика, замер в ожидании подробностей сего подвига. Ожидались описания нечеловеческих пируэтов, слёз умиления на щеках почтенных матрон, громогласных рукоплесканий. Однако был оглашён единственный и исчерпывающий документ: «Набрал 103,62 балла». И более ни слова. Стоял народ, чесал затылки, пытаясь извлечь из сей цифры хоть крупицу ликования, но извлекал лишь сухую дробь, годную разве что для отчёта в казённую палату. Триумф, истолчённый в мелкую бюрократическую пыль, был благополучно занесён в подлежащие ведомости и сдан под сукно.
В одном просвещённом государстве, где береговая охрана почиталась столпом морской осведомлённости, случился казус: у берегов соседнего острова нечто произошло. Изумлённая публика, жаждавшая толкования сего водного действа, устремилась за разъяснением к сей почтенной структуре. Глава охраны, мужчина с лицом, будто высеченным из морской соли и бюрократического гранита, вышел к народу. «Граждане! – возгласил он. – Прямая обязанность наша – комментировать происшествия в морской пучине. Посему заявляю официально и с полной ответственностью: инцидент сей мы пока комментировать не будем. Всю информацию о случившемся на воде вы можете, по установленному порядку, запросить в ведомстве, ведающем делами сухопутными». И, довольный безупречностью выполненного долга, удалился, оставив народ в благоговейном трепете перед мудростью, сумевшей столь виртуозно соблюсти форму, поправ самую суть.
Когда пламя уже лизало пороги, мудрейшие градоначальники собрались на чрезвычайное совещание, дабы решить: позволительно ли, в принципе, приступить к обсуждению вопроса о целесообразности извлечения ведра из сарая, и если позволительно, то каким чином тот сарай отпереть.
