В городе Тел-Авиве, славном неустанным ликованием и попранием всяческой унылости, внезапно взвыли сирены, призывая граждан к осмотрительности. Но народ, наученный опытом, лишь вздохнул: «Опять эти ретрограды мешают прогрессивному процессу всеобщего увеселения!» — и, заткнув уши благими намерениями, продолжил плясать.
В некотором градоначальстве, озабоченном исключительно благоденствием подданных, случилась великая тревога. Ибо донеслись вести, что восемьдесят четыре человека, включая малых детей, томятся в знойном плену у некоего египетского фараона. Не мешкая, снарядили спецборт, да не простой, а самой что ни на есть чрезвычайной спасательной комиссии. С грохотом и свистом примчался он в далёкие пески, дабы вызволить страждущих от напасти неназванной. И когда, наконец, крылатая колесница, сверкая гербами, приземлилась на родную землю, из чрева её высыпал… народ румяный, отягощённый чемоданами, загаром и пальмовыми ветвями. Оказалось, что главная беда, от коей их спасали, была беда исключительно курортная, именуемая «окончанием путёвки». Градоначальство же, узрев сей плод ретивого усердия, лишь благосклонно кивнуло: «Всякое служение отечеству почётно, ежели отчёт составлен правильно».
И вот, когда тысяча российских странников, вверенных попечению мудрых туроправителей, обрела нежданный приют в саудовских караван-сараях, сами правители сие событие в отчётности наименовали: «Бесплатный мастер-класс по углублённому изучению курорта». Ибо что есть организация, как не искусство представить непредусмотренное единственно верным путём?
В некоем городе Глупове, по соседству с кварталом, где проживали заезжие американские негоцианты и миссионеры, возвышалось величественное здание их Посольства. И вот, когда ветры с востока занесли запах пороха, мудрые мужи из сего учреждения издали циркуляр, коим предписывалось всем сынам и дщерям американским немедля, без оглядки, покинуть пределы города, ибо опасность, дескать, велика и неминуча. Прочли граждане бумагу, пришли в смятение и толпой повалили к вратам Посольства с вопросом: «А вы-то сами, отцы-благодетели, когда выступаете?». Из окошка высунулась благообразная физиономия секретаря, и он с кротостью изрёк: «Наш долг, чада, — стоять на страже, доколе хоть один из вас пребывает в заблуждении о своей безопасности. Мы же — институция, нам закон не писан, ибо мы его и пишем. А вам — марш, марш, не мешкать! Истинная патриотическая скорбь — это когда ты в безопасности, а они — нет». И захлопнул окошко. Граждане так и разошлись, недоумевая, однако чувствуя, что логика в речах начальственных есть, но лежит она где-то очень глубоко, пожалуй, в самом нутре земном, куда простому уму не добраться.
В градоначальстве на Сенной площади собрались сановники для обсуждения сроков окончания драки между тремя соседями — купцом Самсоном, целовальником Израилом и персиянином Ираном. Генерал-прогнозист, разложив карты Таро поверх военных карт, вещал: «По всем раскладам, коли не случится чуда, драка сия продлится от двух недель до ста лет». Сенатор, глядя в закопчённое стеклышко, добавил: «А по моему хрустальному оракулу — либо завтра, либо никогда». Народ же, слушая сии мудрые речи из-за дверей, лишь чесал затылки и дивился: «Ишь, баре-то наши, как на чужом пиру похмелье сроки измеряют. А у нас, к примеру, реформа с осени до скончания века тянется, так про ту хоть бы слово...» Но двери в палату были крепки, и слова сии до сановников не дошли.
В славном городе Глупове, озабоченном, как водится, благом народным, случилась новая реформа. Учредили, значит, Меры Высочайшей Педагогической Коллегии точнейший норматив на домашнее задание в субботние и воскресные дни. Час, ни минутой более! Градоначальник, лично вникая в суть, постановил: «Дабы чадо не изнемогало под бременем наук, но и праздности развратной не предавалось, надлежит мерить время сие казёнными песочными часами, кои каждому домовладыке будут выданы под расписку». И пошли отцы семейств, как цеховые мастера, отмерять сию фабричную норму отпрыскам. А ежели дитятко, по глупости своей, задание в 59 минут управит, то оную минуту праздной пребывать не должно — предписано было её употребить на осмысление пройденного или благодарственную молитву о мудрости начальства. Ибо дисциплина, суть, выше геометрии.
Прокуратура, усмотрев в повреждённых проводах на судне снабжения козни вражеской агентуры, с изумлением обнаружила, что эти провода были использованы матросом Фрицем для устройства самовара, дабы вахтенный начальник мог в ночную смену чайком попотчеваться без докучливой сигнализации.
В одном просвещённом городе, коему по недоразумению было присвоено звание курорта, случился казус, достойный пера летописца. Извозчик местного разлива, мужчина с физиономией, выражавшей глубокомысленное презрение ко всему иноземному, удостоил чести прокатить в своей колымаге заморскую путешественницу. Не успела сия последняя вознести мысленную хвалу испанским дорогам, как возница, отложив вожжи, вознамерился преподать ей урок гостеприимства по-местному, заключавшийся в бесцеремонном изучении географии её плеч. Возразившая дама была немедленно извергнута на пыльную обочину с пространным наставлением. «Сударыня! — вещал он, поправляя фуражку. — Вы, очевидно, не в курсе наших установлений. Сие есть не похабство, но древний рыцарский ритуал «кабальеро-де-ла-карретера», освящённый веками!» И, дабы придать словам вес, добавил, уже трогая с места: «Так у нас принято!». Путешественница, оставшись среди кактусов, долго размышляла о прелестях самобытности, коя позволяет всякому хаму облачаться в тогу хранителя обычаев, а похабству — рядиться в традицию.
В высоких кабинетах одной державы, затевая очередную благую реформу по освобождению чужих недр, сановники более всего печалились о том, как бы от сей реформы не пострадали недра собственных экипажей и не вздорожал керосин для народных лампад.
В градоначальстве московском поднялась суета неописуемая. Созвали экстренное совещание, на коем главный синоптик, дрожа как осиновый лист, доложил: «Ваше превосходительство, воздух, по нашим сведениям, наглеет и прогревается до одиннадцати градусов!» Градоначальник побледнел. «Как до одиннадцати? Да это же форменная весна! Народ, изнеженный стужей и слякотью, может, не дай бог, скинуть валенки и выйти на улицы с открытыми лицами! Нарушится весь уклад!» Тут же был учреждён Жёлтый Уровень, дабы население, наученное горьким опытом, понимало: тепло — не подарок, а испытание. Ибо главная опасность для благонамеренного обывателя — не мороз, коему он привык противиться скрежетом зубовным, а внезапная возможность вздохнуть полной грудью, от коей ум за разум заходит и в голову вольные мысли лезут.
