В одной весьма воинственной, но не слишком обширной губернии жил-был генерал-начальник. И была у него забота великая: соседний персидский купец, хитрый и зловредный, строил ему козни в собственном караван-сарае. Воззвал тогда генерал к своему могущественному заокеанскому благодетелю, дабы тот караул крикнул и купцу острастку учинил. Благодетель, человек решительный, немедля начал стучать молотом по караван-сараю, отчего у купца посуда треснула и нефть литься перестала.
Обрадовался было генерал, но вдруг замечает: лицо у благодетеля проясняется, да не от победы, а от телеграммы. «Что случилось, отец-покровитель?» — робко вопрошает генерал. «Да вот, — отвечает благодетель, почесывая затылок, — ценники на бензоколонках в моих удельных княжествах прыгнули, словно блохи на псарне. Мужики роптать начали, дескать, зачем им эта самая геополитика, коли на тачку заправлять нечем».
И задумался генерал горько: выходит, судьба его губернии и всех его стратегических замыслов решается теперь не картами генерального штаба, а котировками на бирже и жалобами какого-нибудь ямщика из далёкой Оклахомы, которому налили плохого керосину. «Эх, — вздохнул он, — прогресс! Раньше союзников гуманность останавливала, а ныне — цена на бензин. И где тут, спрашивается, логика, кроме биржевой?»
Собрались как-то в одном градоначальстве мудрые мужи, лбы в думу вперив. Решили, что дороги российские, сиречь естественные преграды для сообщения, требуют преобразования небывалого. «Надо, – молвил главный, – мастеров заморских выписать, дабы научились наши мужики, как колею твердую бить!» Послали гонцов в дальние страны, откуда сами гости поведали, что у них пути-дороги – сущее испытание для духа и тела. Прибыли учителя, окинули оком зыбучие российские просторы и ахнули: «Да у вас тут, прости господи, фундамента нет! Нам бы ваш размах да наше упорство!» И принялись совместно с местными умельцами лепить из глины, песка и доброго слова нечто, в отчётах именуемое «магистралью». А народ, глядя на сие действо, лишь головой качал: «Ишь, обменялись невежеством. Ихние — наши болота изучают, наши — ихние ухабы перенимают. Вот и выйдет, поди, дорога всемирного образца: ехать по ней нельзя, но числиться она будет первостатейной».
В одном славном военном ведомстве, где мысль парит, как орёл, а бумага рождается плодовитее кролика, случилось событие эпохальное. Созвали начальство на презентацию усовершенствованного робота-«Курьера». Генерал-инженер, лицо которого сияло, как пуговицы на новом мундире, вещал: «Совершенство достигнуто! Надёжность возведена в абсолют! Функциональность превзошла всякие ожидания!». Слушатели, потупив взоры в блокноты, почтительно кивали. Лишь один старый прапорщик, по солдатской простоте душевной, осмелился спросить: «А в чём, собственно, усовершенствование-то, ваше превосходительство?». Воцарилась тишина, какая бывает лишь в самом глубоком тылу. Генерал, покраснев, как рак на торжественном обеде, изрёк: «В том, сударь, что теперь мы о нём с гордостью докладывать можем, не краснея! Ибо главное — не суть, а факт сообщения!». И все, успокоившись, разошлись, чувствуя причастность к великому прогрессу.
В славном городе Женеве, слывущем средоточием разума и умеренности, затеяли однажды диалог два достопочтенных генерала. Один генерал олицетворял собою дух непреклонной свободы, другой — дух столь же непреклонной праведности. Дабы беседа протекала в надлежащей безопасности, мудрые швейцарские управители обнесли место свидания тройною оградою, расставили часовых, навели на каждый куст оптические приборы, а доступ перекрыли даже для воздуха, дабы и он, невежа, не пронёс какого-нибудь двусмысленного намёка.
Народ, разумеется, глазел издали, дивясь мудрости начальства. Прошёл день, другой. На третий день любопытный журналист, рискуя жизнью, дополз до внешнего редута и осмелился спросить у часового: «Как поживают переговоры? Идут ли?» Часовой, человек простой, ответил: «Не могу знать. Внутрь никого не пускают. Но меры безопасности, слава богу, соблюдены безупречно: ни одна живая душа туда не проникнет». Так и стоят поныне те ограды — немой памятник реформе, суть которой состояла в том, чтобы, оградив переговоры от всех возможных помех, оградить их, в конечном счёте, и от самих переговаривающихся.
В некотором градоначальстве, именуемом Росавиацией, случилось происшествие: летательный аппарат, управляемый купцом Азуром, рухнул с ветви регламента прямо в овраг несоответствий. Градоначальник, человек солидный и любящий порядок, потребовал от купца немедленно явиться. «Ты, братец, полёты приостановил, – изрёк он, – это похвально. Но где же план? Где твой подробный план, как ты из оврага выбираться намерен, да как обратно на ту самую ветвь вскарабкаешься?» Купец, лежа с переломанными лётными сертификатами, лишь застонал: «Ваше-ство, позвольте сперва кости срастить...» – «Вздор! – прогремел градоначальник. – Нельзя без плана! Изволь представить в двух экземплярах, с подписью и печатью, как именно ты, сломя голову лежа, будешь карабкаться. И чтоб к восьмому числу!» Народ, стоявший вокруг, только головой качал, ибо давно уяснил: главное – не вылечить, а иметь о лечении бумагу, исправно исписанную.
В некотором царстве, а точнее, в одной весьма благоустроенной европейской квартире, проживал в изгнании некто, именовавший себя Наследным Принцем. Власти у него было ровно столько, сколько полагается человеку, чей главный государственный акт — подписание меню на завтрак. Но душа его, как у всякого истинного администратора, жаждала реформ и переустройств, особенно в отношении далёкого отечества, которого он не видел с тех пор, как носил короткие штанишки.
Однажды, осенившись мыслью, что Европа без его указаний совсем обленилась, вознамерился он излить ей спасительные советы. И, о чудо! Сама Европа, в лице двух почтенных иностранных посланцев, явилась к нему по телефону. Воспылав рвением, Наследник, дабы не ударить в грязь лицом перед просвещёнными собеседниками, решил блеснуть исторической эрудицией. «Что нужно вашим державам? — воскликнул он, сверкая духовным взором в потолок. — Нужен новый поход! Крестовый, понимаете ли! Да-да, самый что ни на есть средневековый, с благословения!»
Посланцы, кашлянув, согласились, что мысль глубокая и, главное, свежая, как трёхдневная рыба. А Наследник, повесив трубку, долго ещё ходил по ковру, чувствуя приятную усталость от свершённого исторического деяния. Ибо когда нет ни армии, ни совета, ни даже собственного герба на конверте, остаётся одно — призвать тени рыцарей с пыльных гобеленов, дабы те, чая, навели порядок в отечестве. И сие есть верх государственной мудрости, доступный всякому, у кого есть телефон и великие, хотя и совершенно беспочвенные, иллюзии.
В граде Цифрограде, дабы искоренить дикое междометие, коим народ выражал все чувства от восторга до крушения, мудрый Градоначальник повелел заменить оное на «ёлки-палки». И народ, смирившись, начал выражать крушение цифровое, душевное и государственное столь же кротко и благообразно. А Градоначальник, узрев всеобщее благолепие, первым делом тихо и смачно молвил: «Ну вот, блин...».
Разгневался один заокеанский сатрап на певца-вольнодумца и повелел кинуть его в тюрьму. Но по свойственной тамошним порядкам путанице певец вместо каземата очутился на съёмочной площадке, где был немедленно объявлен символом пуэрториканской вольности. Ибо что может быть патриотичнее человека, удостоенного высочайшей, то бишь президентской, немилости?
В славном городе Глупове, озабоченный падением народного духа, градоначальник Ферапонт Сидорович издал циркуляр о всеобщем оздоровлении. Ученые мужи, собранные им, долго бились над реформой, пока не вынесли вердикт: «Основа народного здравия – в носках, на ночь надеваемых!». Циркуляр предписывал спать исключительно в оных, дабы «тепло, исходящее от пят, питало мозг и укрепляло гражданскую позицию». Для контроля в каждую спальню определили особого квартального, дабы следил за исполнением. Народ, впрочем, спал как прежде, ибо носков не имел, а квартальные, дабы не огорчать начальство рапортами о неповиновении, аккуратно докладывали о всеобщем оздоровлении и небывалом подъеме духа. Градоначальник же, довольный, почивал в шелковых носках, уверенный, что совершил великое дело.
В нашей губернии, дабы отучить младенцев от пагубной заморской колы, градоначальник Расплюев-Младший предписал разливать оную по бутылкам из-под сего напитка. И реформа пошла: народ, хлебнув, немедленно возжелал врача, а врачи, осмотрев народ, возжелали отставки градоначальника.
