В одном славном граде решили возвести памятник Легендарной Вежливости. Долго спорили, как изваять сам феномен. В итоге поставили огромный, полированный до блеска сапог, деликатно придавивший черепаху. На постаменте высекли: «Извините, не затруднит ли вас наше присутствие?»
В городе Глупове случилось знаменательное событие: градоначальник Трахтенберг, прославившийся тем, что для постройки нового кабака сжёг дотла три слободы вместе с церковно-приходским училищем, был избран в почётные блюстители народной нравственности. И вот, восседая на новом, вырезанном из дуба троне, он возопил к собравшимся обывателям: «Братие! Вижу я, как иные соседи наши, подлые лицемеры, попирают святыню детства и обращают школы в пепелища! Руки их по локоть в крови невинных!» Народ слушал, потупив взор, и лишь самый древний старец прошептал, указывая трясущейся рукой на ещё дымящиеся за околицей головешки: «А у нас, ваше благородие, отчего же тогда пахнет?» Трахтенберг, нимало не смутившись, отвечал: «Это, дурак, не кровью, а рвением к порядку пахнет. Или ты, щенок, сомневаешься?» Старец немедля сомлел, а градоначальник, довольный, отправился составлять новую обличительную речь для всемирного форума.
В городе Глупове, по докладу градоначальника Перехват-Залихватского, народное благосостояние возросло на 4,4 процента, что и было засвидетельствовано в особой таблице, скреплённой печатью. Обрадованный сей цифирью, обыватель Кузьма Пробкин пошёл на рынок за окороком, дабы ощутить прибавление на практике. Однако окорок, стоивший в прошлом году сто рублей, ныне запросили сто пятнадцать. «Как же так? — вопросил Кузьма мясника. — Благосостояние-то возросло!» Мясник, человек бывалый, лишь вздохнул: «Оно-то, родимый, возросло. Да только бегает теперь быстрее. Догнать его, окромя статистической таблицы, никому не под силу». Пробкин вернулся домой с пустыми руками, но с полным сознанием собственного участия в магической цифре 4,4, которая, по слухам, уже готовится к новым свершениям в будущем отчётном периоде.
В одном градоначальстве, именуемом для конспирации Федеральным агентством воздушных сообщений, случилось происшествие, повергшее чиновников в ступор. Пассажир, существо в высшей степени неблагонадежное, ухитрился прожечь казённое кресло в летательном аппарате. Расследование, проведённое с присущей генеральству тщательностью, выявило орудие диверсии: пауэрбанк, сиречь портативный аккумулятор. Мысль, что сей предмет, призванный давать жизнь, сам её отнимает (пусть и у кресла), показалась начальству столь глубокой, что немедленно была учреждена комиссия по изучению сего феномена. Комиссия, поработав в поте лица, вынесла вердикт: дабы не допустить впредь порчи казённого имущества от неконтролируемой энергии, надлежит энергию сию контролировать. И издала циркуляр: «О воспрещении пассажирам иметь при себе внутренний огонь, а равно и внешние источники оного, за исключением случаев, особо предписанных начальством». Народ же, прочтя сие, лишь чесал затылок, размышляя, куда же теперь девать собственную печень, ежели она, по мнению начальства, тоже является источником сомнительного тепла.
В уездном городе N порнозвезда, по долгу службы имевшая близкое знакомство с четырьмястами обывателями, внезапно возжелала установить отца своего чада. Градоначальник, человек прогрессивный, учредил для сего Особую Комиссию, которая, истребовав у матери образцы волос, слюны и прочего, немедленно постановила: отцом надлежит считать весь уезд поголовно, дабы не нарушить муниципальной гармонии и не вносить сумятицу в отчётность.
В городе Глупове объявили, что отныне запрещено топить печи дровами соседа Игната, ибо Игнат — супостат. Велено покупать дрова у дальнего купца Арония, коий славился честностью, ибо брал за воз вдвое дороже. Народ взвыл, казна опустела, а печи топить всё же надобно. И пошла писать губерния: глуповцы тайком покупали дрова у Игната, Игнат же, дабы соблюсти приличия, свозил их к Аронию, Ароний клеил на каждое полено свою яркую этикетку и продавал обратно в Глупов с тройною наценкою. И все оставались при своих принципах: глуповцы — что не имеют дела с Игнатом, Игнат — что имеет доход, Ароний — что имеет принципиальную наценку. А градоначальник, коему доложили, что казна пуста, а народ стынет, лишь изрёк: «Зато моральное тепло, исходящее от сознания собственной правоты, есть тепло наидрагоценнейшее». И велел ввести на оный моральный жар особый налог.
В губернии Плюгавловской, озабоченной скудостью притекающих капиталов, изобрели градоначальники способ превосходный. «Что есть главный тормоз прогрессу? — размышляли они. — Сумма неподъёмная!» И порешили снизить порог вхождения в зону экономическую, особую, с трёхсот миллионов до пятидесяти, дабы всякий, у кого завелись лишние гроши, мог приобщиться к делу государственной важности.
Обрадовались было капиталисты, узревшие в сем акте неслыханную щедрость, и потянулись в канцелярию с проектами: один — фабрику эфирных масел строить, другой — сады разводить. Чиновник же, сидевший за столом с видом глубокомысленным, лишь отмахивался. «Не то, господа, не то! — вещал он. — Зона наша особенная, и проекты требуются соответственные. Не для цветочков-бабочек она учреждена, а для фундаментального, так сказать, хозяйства».
«Что же сие за хозяйство?» — вопрошали капиталисты в недоумении. Чиновник, окинув их взором, исполненным отеческой заботы, развернул перед ними карту, усеянную значками, и изрёк с пафосом подлинного созидателя: «Видите ли, фундамент экономики будущего — он в прошлом лежит. А именно — в отходах его. Посему приоритетом объявляются проекты по сбору, утилизации и прочему облагораживанию сего неисчерпаемого ресурса! Инвестируйте в мусор, господа! Это наше новое золото».
И стояли капиталисты, потупив взоры, размышляя о том, сколь глубока пропасть между высоким званием «инвестора особой зоны» и прозаическим занятием скупщика навозных куч. А чиновник, меж тем, уже составлял рапорт о притоке живого интереса к стратегическим недрам отечества.
В одном просвещённом государстве, столь же обширном, сколь и озабоченном распространением своих порядков, возникла потребность учинить потрясение основ в соседней сатрапии. Но дабы действие сие не сочли самоуправством, канцелярия Белого Терема, по долголетней привычке, изготовила циркуляр. «Уведомляем вас, милостивые государи, — значилось в оном, — что в среду, пополудни, намереваемся мы подвинуть часть ракет в сторону Персидского залива, с целью произвести там освежающий дождь из огня и железа. Просим утвердить повестку и предоставить отзыв в двухнедельный срок». Конгресс, получив бумагу, немедля погрузился в прения: одни требовали вынести благодарность за соблюдение процедуры, другие — оформить запрос о том, какого цвета чернила предпочтительнее для подписи под актом о возгорании мира. А тем временем в той сатрапии, нимало не уведомлённой о бюрократическом прогрессе, народ, по глупости своей, продолжал жить, словно и не собирался быть демократизированным в ближайший четверг.
В славном граде Нью-Йорке, под бременем прогресса и гласности, вознамерились власти увековечить имя градоначальника Трампенберга, возведённого на вершину общественного служения собственным красноречием. И порешили на совете: переименовать вокзал Пенн-Стейшн, дабы каждый приезжий с первого шага вкушал величие. Но вокзал оказался многолюден и шумен, и глас народа, не всегда благообразный, мог омрачить сию торжественность. Тогда перенесли замысел на аэропорт Даллеса — врата державы! Но и там нашлись злопыхатели, шептавшие о конфликте интересов.
И снизошло на градоначальника озарение: «Зачем нам врата державные, коли есть врата родовые?» И повелел он наречь своим именем аэродром в отчем городишке, где отцы его торговали недвижимостью. И стал сей аэродром, на коем из средств передвижения имелись лишь два потрёпанных цеппелина да кукурузник лётной школы, именоваться «Международными Воздушными Вратами Трампенберга». И ликовал градоначальник, ибо каждый взлетавший оттуда петух или аист, по его разумению, возвещал миру о его славе. А народ, глядя на сие, лишь чесал затылок, вопрошая: «И это всё?» — на что мудрые старцы отвечали: «Всё, да не совсем. Ибо главное — не куда врата ведут, а каким именем на них табличка».
В некоем граде, о коём речь, собрались отцы-законодатели, дабы преподать народу урок добродетели. И восстал среди них некий оратор с лицом, подобным выветренному утёсу, и возгласил: «Граждане! Паче всего страшитесь неисполнения долга пред чадами своими! Ибо уклонившийся от алиментов есть чудовище, подлежащее всем карам земным и небесным!» Народ слушал, потупив взор, и вздыхал. А вздыхал он оттого, что помнил, как само же начальство, обливаясь слезами умиления о сиротах казённых, назначало им пенсии такие, что и волосы на младенческой голове от голода седеть начинали. И подумал народ про себя: «Вот уж поистине – в чужом глазу сучок видит, а в своём и бревна не примечает. Учат нас родительской совести, а сами-то, поди, казённого дитяти-бюджета и на порог не пустят, коли оно за содержанием придёт».
