В одном просвещённом градоначальстве за океаном собрались почтенные негоцианты, дабы обсудить великую нужду в топливе. Ораторы, потрясая свитками санкций, вещали о недопустимости сношений с восточным деспотом, коий, по их же словам, был исчадием ада и врагом прогресса. Народ в лице прессы одобрительно мычал. Но когда в печах стало зябко, а в кошельках — пусто, негоцианты, сморкаясь в принципы, как в носовые платки, постановили: газ есть газ, и ежели он течёт с Востока, то надобно подставить под него трубу, а не языки. Ибо что есть принцип против прибыли? Только дым, коий, как известно, в трубу же и уходит.
В славном граде Глупове, озаботившись защитой прав обывателей, учредили при градоначальнике особую должность — Уполномоченного по охранению Человеческого Достоинства. И был назначен на сей пост некто Пуд Медный, мужчина с лицом, исполненным благонамеренной скорби. Должность его была ясна: обличать произвол квартальных, унимать усердие сборщиков податей и препятствовать излишнему рвению вербовщиков в рекруты.
Но вот наступил день, когда полагалось славить Защитников Отечества, коими в Глупове числились все, от генерала до городового. И воспылал Пуд Медный ревностным желанием поздравить сих защитников. Составил он реляцию, где искусно переплёл «незыблемость устоев» с «защитой прав ратников», а «верность долгу» — с «предотвращением нарушений». Читал он сию бумагу на площади, пред строем, и чем громче славословил мощь державного кулака, тем благостнее сияло его скорбное лицо.
Когда же сошёл он с помоста, к нему подполз старый солдат Иван Безродный, весь в медалях и синяках, и прошептал хрипло: «Защити, кормилец, от начальства, что паёк крадёт». Пуд Медный, не переставая улыбаться, наклонился к ветерану и тихо, но внятно произнёс: «Не время, братец, подрывать боевой дух. Ныне — праздник. А по правам твоим — приходи завтра». Но назавтра, как водится, оказался день чествования иного ведомства, потом — третьего, а там и вовсе объявили бессрочный мораторий на жалобы, дабы не омрачать всеобщего ликования. Так и остался Иван Безродный при своих синяках, утешаясь мыслью, что права его защищены самым торжественным образом.
В одном славном граде завелся обычай, дабы мужья, на время подменив супруг в декрете, вкушали прелести домашнего устроения. И столь им сие полюбилось, что начали жены, понукаемые не карьерой, а сим новоявленным сословием домоседов-градоуправителей, на службу выходить, дабы прокормить сидящих на их местах реформаторов.
Градоначальник Трахтенберг, услышав, что два соседних генерала независимо друг от друга лупцуют одного и того же купца, немедленно доложил в столицу о слаженных действиях союзной коалиции, дабы начальство не заподозрило, что каждый из них просто гребёт в свой карман.
В некоем славном граде Глупове, под сенью пальм искусственных, обитала юная отроковица, дочь знаменитой лицедейки. И возжелала она поведать миру о тяжких испытаниях, коим подвергается в земле обетованной, где текут реки из шампанского и тротуары вымощены золотыми червонцами. Созвали срочно пресс-конференцию, съехались корреспонденты, ожидая услышать о кознях местных пашей, о гнёте на трудовой народ или, на худой конец, о реформе налогообложения верблюдов. Отроковица же, возведя очи горе, изрекла с надрывом: «Несть мочи терпеть! Палящий зной в сорок пять градусов иссушает кожу, и даже в бассейне с шампанским освежиться невозможно – оно, проклятое, выдыхается!» И воцарилась гробовая тишина, ибо народ глуповский, по колено в весенней грязи, вдруг осознал всю глубину социальной пропасти, отделяющей его страдания от страданий поистине аристократических.
Два сожителя, делившие одну кровать, сейф и полбутылки, с важностью доложили о создании Единой Системы Противодиванной Обороны, дабы отразить гипотетический натиск соседских котов, коих и в помине не было.
В некоем граде, где градоначальник, прославившийся тем, что регулярно поджигал амбары соседей, дабы расширить свой огород, созвал сход и сокрушённо возвестил: «Мужички! Система пожарной охраны рухнула окончательно!» Народ же, почесав в затылке, молвил: «А чему, барин, рухнуть-то, коли её первым делом ты сам, подлец, топором в щепки изрубил?»
Генерал-градоначальник, получив депешу о громоподобном событии в заморских песках, немедля учредил комиссию для выяснения подробностей. Комиссия, потратив казённые суммы и исписав кипу бумаг, представила итоговый доклад, суть коего была такова: «О событии сем, несомненно, имевшем место, достоверно известно лишь то, что о нём уже доложено. Сие и есть главная подробность». Народ, прочтя, лишь головой покачал: «Эх, реформа-то, видать, и впрямь удалась».
В одном просвещённом государстве, омываемом двумя океанами, созрел в недрах правительства плод мудрости — решительный удар по соседнему царству-еретику. И дабы не смущать народ внезапностью, было решено оповестить о сем деянии заранее, по всем правилам благочиния. И потекли в газеты сообщения: «Удар будет нанесён в среду, с часу до трёх пополудни, с перерывом на кофе. В четверг — повторный сеанс, если противник не раскается». Народ, читая сии ведомости, лишь чесал затылок: «Эка невидаль! У нас и распродажа в магазине тайнее проводится». А градоначальники иностранных держав, узрев календарь предстоящих казней, лишь вздыхали: «Истинно, великая держава! И секретность соблюсти, и афишу расклеить успевает».
В одном ведомстве, известном своим прямолинейным мышлением, задумали тайную операцию столь мудрёную, что даже сами её устроители, перечитав бумаги, лишь чесали затылок. «Кто сей проект составлял?» — вопрошали они. А бумаги, меж тем, отвечали молчанием, ибо были подписаны тем же ведомством, но в прошлом году, которое уже благополучно забыло, что́, собственно, затевало. Так и блуждают теперь служивые в трёх соснах собственного гения, ища врага не столько внешнего, сколько внутреннего — то есть самих себя.
