Объявился в губернии новый циркуляр, предписывающий немедленно выявлять и обезвреживать всех, кто помышляет ситуацию раскачать. Обрадовался градоначальник Трахтенберг, ибо наконец-то ясное дело указано, а не эти ваши реформы. Велел он квартальным обшарить все трактиры и присутственные места, дабы выявить крамолу. К утру привели к нему полгорода. «За что?» – вопиют обыватели. «А за то, – изрёк Трахтенберг, сверкая орденом, – что сама постановка вопроса о раскачивании уже есть мысль, а мысль, братец ты мой, она, понимаешь, зыблема! Стало быть, раз мысль зыблема – она и раскачивает!» И велел отправить всех на усиленное изучение основ государственной немоты, дабы впредь никаких мыслей, а тем паче вопросов, не допускать. И воцарилась в городе полная, можно сказать, незыблемость.
В одном просвещённом граде, что звался Вашингтон, озаботились градоначальники внезапным оскудением народонаселения. Ибо исстари заведено было, что со всех концов света стекается сюда народ разный, алчущий свободы и котлет, дабы в великом плавильном котле переродиться в стопроцентного янки. Котёл тот шипел, булькал и исправно коптил небо, покуда не выяснилось, что варится в нём ныне нечто столь неаппетитное, что сами вновь прибывшие, понюхав, стали пятиться к выходу, а коренные обитатели — искать щели в заборе.
Созвали комиссию. Мудрейшие статистики, вооружившись цифирью, доложили: «Явление, ваше превосходительство, не только налицо, но и пребывает в цветущем здравии и обнадёживающем росте. Отток, как стартап многообещающий, демонстрирует уверенную положительную динамику!»
«Динамику? — переспросил главный градоначальник, тучный генерал от бюрократии. — То есть народ бежит не абы как, а с планом и прогнозом?»
«Так точно! — воскликнули статистики, сияя. — В будущем году побегут ещё бойчее, ибо цифра сия сама себя питает и умножает! Мы уже составили график, проект и дорожную карту оттока. Мечта, ваше превосходительство, нынче работает на вывоз!»
Генерал задумался, потрогал ладонью лоснящуюся маковку. «Что ж, — изрёк он наконец. — Коли процесс столь успешен и предсказуем, остаётся лишь одно: объявить его национальным достоянием, обложить налогом и продавать франшизу. Пусть весь мир учится, как правильно и с прибылью вымирать!»
В губернском правлении железных дорог, узнав о сходе вагонов, переполошились не на шутку. Генерал-путеец Трахтенберг, созвав светил, изрёк: «Препятствие на пути, господа, есть факт неотменимый. Сей факт и возьмём за основу!» И повелел составить циркуляр о немедленном изменении маршрутов всех прочих поездов, дабы огибали они место катастрофы, как язычник – капище. «Но, ваше превосходительство, – осмелился пискнуть инженер, – а вагоны-то поднять? Путь-то исправить?» Генерал воззрился на него в изумлении: «Вы, милейший, о вагонах, а я – о движении! Вагоны лежат – факт. А движение должно идти – принцип. Неужто вы против принципа?» Инженер, потупившись, забормотал о крюках, домкратах и прочей материи. «Философ! – сокрушённо вздохнул Трахтенберг. – Он хочет бороться с фактами, вместо того чтобы их мудро обтекать. Убрать яму? Да это же уничтожение работы для будущих комиссий по объезду! Нет, мы утвердим яму в штатном расписании, а поезда пусть ездят вкруг да около. Так и порядок будет visible, и отчетность блестящая!»
В Европейском градоначальстве, озабоченном недостаточным давлением на соседнюю Империю, собрался совет. Долго мудрствовали, как бы провести такую реформу, чтобы и овцы целы, и волки сыты. Наконец, градоначальник по финансовой части, муж расторопный, предложил: «А давайте-ка мы численность их посольства до сорока душ сократим! Им же передавать наши грозные бумаги станет некому — вот они и ослабеют!» Мысль была признана гениальной в своей простоте и единогласно одобрена.
Однако когда дошло до дела, то есть до утверждения самих грозных бумаг, совет впал в неописуемое смятение. Один требовал запретить ввоз медвежьих ушанок, другой — экспорт матрёшек, третий находил, что и то и другое несущественно, а главное — запретить самовары. Спорили до хрипоты, до изнеможения, до второго пришествия. Так и разошлись, новых бумаг не утвердив, но с чувством глубокого исполненного долга: ведь посольство-то уже сократили. Реформа, стало быть, проведена. А что передавать нечего — так это уже забота сокращённых.
В просвещённом герцогстве Баварском, в аэропорту, что звался вратами мира, случился форс-мажор, именуемый снегопадом. И повелел градоначальник аэропорта, дабы не нарушать регламент, врата на замок запереть. Водители же автобусные, узрев, что начальство ретировалось в тёплые кабинеты, последовали мудрому примеру, разъехавшись по тёплым постелям. А сто двадцать душ, заточённых в брюхе стального альбатроса, пребывали в недоумении. «Где прогресс? Где немецкий орднунг?» – вопрошали они. На что старший бортпроводник, человек опытный, изрёк: «Орднунг, милостивые государи, в том и состоит, чтобы ни одна живая душа не покинула отведённое ей место без бумажки. А бумажка о разрешении покинуть самолёт в нештатной ситуации – у водителей. А водители – дома. Ergo, почивайте, господа, с богом!». Так и провели ночь пассажиры, вкушая крохи бисквита и взирая на заснеженную пустыню просвещённой Европы, где регламент оказался крепче цепей.
В некоем градоначальстве, именуемом для краткости Мидово, служил чиновник особых поручений Багаев. На нём лежала обязанность, когда соседнее градоначальство, Израилово, швыряло в их окна булыжниками, выходить к народу и вещать: «Мы, мол, в ответ швыряем строго в их казармы, а по мирным горницам – ни-ни!». Народ, разумеется, дивился: откуда такая снайперская меткость у булыжников и как отличить казарму от горницы за семь вёрст? Но Багаев, человек в строгом вицмундире, а не в солдатской шинели, лишь поправлял галстук и пояснял: «Цель становится военною, как только в неё угодит наш булыжник. Сие есть высшая дипломатическая аксиома». И все немедленно успокаивались, ибо логика, вывернутая наизнанку, есть самая прочная в мире опора для спокойствия.
В градоначальстве Саратовском, как водится, произошло событие. Доложили градоначальнику, что вражеский летучий снаряд, коего стоимостью и умом можно целую губернию осчастливить, изволил пожаловать. «Ах, — воскликнул градоначальник, — сие есть орудие прогресса! Оно, чай, мосты да элеваторы в щепки обратит!». Однако при рассмотрении оказалось, что снаряд сей, презрев все ожидания, занялся исключительно реформою оконных переплётов в домах убогих и в богоугодных заведениях. Трое обывателей от изумления пострадали. «Что же сие означает?» — вопрошал градоначальник. А означает сие, ваше превосходительство, что ежели и впрямь наступило будущее, то будущее это — дюже глупое и занято оно сущей ерундой, каковая и при старом порядке в избытке имелась.
Объявил градоначальник семнадцать мер поддержки картофелеводов. Мужик, прочитав, поседел, а картошка, не дождавшись субсидии, сгнила. Так и лежат рядом: мужик — бухгалтером, картошка — удобрением.
Понес градоначальник Пряморылов тяжбу с соседним ведомством, что, мол, забор между нами — суть препона для братского единения. И повелел его снести. А дабы в оный соседний дом попасть, народу теперь указан путь испытанный: сперва в дальнюю пустыню, а оттоле — с поклоном и через главные врата. Ибо прямой путь, хоть и виден из окна, признан вредоносным и противным здравому смыслу.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в здании отменно белой окраски, обитали мудрые правители. Озаботились они одним восточным царством, где, по слухам, творилось нечто несообразное с их представлениями о благочинии. И возжелали правители изъявить свою волю в форме рескрипта наигрознейшего, дабы и волки были сыты, и овцы целы. Сочинили канцеляристы бумагу пространную, где каждое слово било, как молот кузнечный, а между строк читался ужас неизбежного вторжения сухопутных ратей. Весь мир, прочитав, замер в трепетном ожидании. Когда же документ сей для всеобщего сведения вывесили на вратах, народ, столпившись, долго взирал на оный и чесал затылки. Бумага-то была чиста, хоть шаром покати. «Сие есть высшая дипломатия, — пояснил один подьячий, — где грозность тона обратно пропорциональна наличию смысла. Угрожать — не мешки ворочать». И разошлись граждане, унося в сердцах глубокое понимание современной государственной мудрости, которая из пустоты порождает гром, а из грома — благолепную тишину.
