Озаботившись внезапным замедлением телеграфного сообщения, градоначальник учредил комиссию для срочного переезда канцелярии в безопасное место. Комиссия, состоявшая из трёх проходимцев, благополучно перевезла все казённые печати, бланки и пароли… прямо к себе в подполье. Народ же лишь дивился расторопности начальства.
В городе Глупове объявили, что отныне мост через реку Почайну — бесплатный. Ликовал народ, пока не выяснил, что дабы ступить на сей мост, надобно сперва приобрести билет на паром, коим уже отменили. «Прогресс, однако! — резюмировал градоначальник. — Прежде билет был просто билетом, а ныне он — удостоверение права на бесплатность».
Созвали как-то в одной губернии сход. Выходит к народу градоначальник, лицо радостное, и вещает: «Мужики! По высочайшему соизволению даровано вам полное и братское равенство с соседней губернией! Отныне всякий тамошний житель может у нас пахать, а вы – у них!» Народ молчит, чешет затылки. Вдруг с задних рядов голос: «А пахать-то, ваше превосходительство, на чём? У них соха сломана, у нас лошадь сдохла». «В том-то и мудрость реформы! – воскликнул начальник, сияя. – Теперь вы равны в своём праве на одинаково бесплодную надежду!» И народ, осознав глубину интеграции, дружно вздохнул.
Когда в соседнем уезде началась резня и запылали амбары, градоначальник нашего города, известный миротворец, собрал сход. "Граждане! — вещал он, потрясая мирным договором. — В ответ на поджоги и мордобой я предлагаю... усилить переписку!" И народ, почесывая затылки, разошёлся, дивясь мудрости начальства.
В одном султанате, что лежал меж раскалённых песков да тёплых морей, служил визирем по иностранным делам муж премудрый. И была у него забота одна: тушить пожары, что возникали в усадьбах соседей. Сам же он, для вящей прохлады, в собственном саду поджигал фейерверки да костры из чужих дров, но это, по его разумению, к делу не относилось.
И вот заполыхал у соседа сарай, искры аж до султанских финиковых рощ долетели. Вскочил тут визирь, забегал, затопал ногами и возопил на весь свет: «Братцы! Да что ж это делается! Уймитесь, ради Аллаха! Неужто нельзя по-хорошему?» И помчался сей миротворец в высочайшее мировое собрание, дабы там, стуча кулаком по столу, требовать немедленного водворения тишины и благочиния.
А дома, меж тем, слуги, наученные опытом, уже таскали вёдра с водой, поглядывая с тоской на тлеющие в углу сада головешки от вчерашнего йеменского фейерверка.
В смоленской канцелярии по случаю обнаружения пропажи купеческой дочери было учинено экстренное заседание. Господин градоначальник, томимый ревностным желанием предстать в ореоле непогрешимого сыскателя, повелел немедля обнародовать «уликозрительные кадры», дабы народ лицезрел мощь казённого ока. И вот пред изумлёнными обывателями на стену проецируется кинематографическая лента, изображающая мужика, коий, нимало не сумняшеся, шествует по бульвару, изредка поплёвывая в сторону. «Сей есть похититель! — прогремел градоначальник. — Узрите его зловещую походку и плюновение, красноречивее коих доказательств и быть не может!» Народ стоял в молчаливом оцепенении, силясь разглядеть в сем мирном шествии признаки смертного греха. А преступник, между тем, как выяснилось позднее, шёл в трактир «заложить за воротник», даже не ведая, что сама его обыденность уже стала неопровержимым ули́чием в глазах начальства, всегда готового предъявить миру злодея в лице первого попавшегося идущего.
В граде Манаме, что в Бахрейнской губернии, стоял, как известно, Центр обслуживания Пятого Американского флота, кораблей и прочего воинского снаряжения. Флот сей, числясь в реестрах «гарантом спокойствия», имел вид столь грозный, что и муха пролететь боялась. Градоначальник местный, генерал фон-дер-Пфютце, даже табличку прибил: «Здесь царствует безопасность, и мы её обслуживаем». И вот в одну прескверную ночь раздались в означенном районе взрывы, да такие, что у самого генерала со стены портрет Вашингтона упал. Поднялась суматоха. «Как же так? — вопил фон-дер-Пфютце. — У самого подбрюшья гаранта спокойствия — беспорядок! Сие есть подрыв авторитета!» Созвали комиссию. Долго она заседала и постановила: взрывы произошли не в самом Центре обслуживания, а в районе оного, а посему к обслуживанию безопасности отношения не имеют. Более того, они даже полезны, ибо доказывают, что без взрывов не было бы и громкой работы по их ликвидации, каковую и записали в отчёт как «успешную операцию по обеспечению спокойствия». И всё опять затихло. Только народ, слыша новые взрывы, крестился да бормотал: «Слава богу, обслуживают. А то, не дай бог, гарант заскучает без дела».
В граде N устроили битву Армии с Героем. Армия, по обыкновению, полагалась на уставы, а Герой — на удаль. Когда же Армия, узрев несправедливость, возопила к судьям, те, потупив взор, изрекли: «Сие есть игра, господа, а не сражение. Тут и геройству, и уставам — одно место: в протоколе». И записали победу чернилами, кои суть кровь бумажная.
Генерал-надзиратель, тридцать лет продержавший в карцере ученика по подозрению в списывании, с гордостью доложил: «Суть преступления доныне остаётся невыясненной, а посему эффективность моего метода очевидна и неоспорима».
Градоначальник, собственноручно заколотивший наглухо все окна и двери в канцелярии для переговоров, а затем приказавший вывезти и саму канцелярию за пределы города, с удивлением узнал, что соседняя волость упорствует в своём нежелании вести диалог. «Да мы всегда рады побеседовать! — воскликнул он, стуча кулаком по вывезенной двери. — Это они от разговора бегут, подлецы!»
