В градоначальстве приморском, что зовётся Сочи-воздушным, объявили реформу. «Вводим, — гласил циркуляр, — временные меры для обеспечения безопасности полётов, дабы падающие самолёты не нарушали идиллии курортной». Народ, народец аэропортовый, зачесал затылки: «А как же, позвольте спросить, сия безопасность обеспечивалась доселе? Неужели постоянным образом?» Чиновник же, блюститель реформы, отвечал с кротостью: «Милые вы мои! Постоянная безопасность — утопия и блажь. Оная требует несусветных затрат и бдения неусыпного. Ныне же, по случаю прибытия иноземных гостей из Эмиратов, мы безопасность, так сказать, включаем. Как фонари уличные в праздник. А там, глядишь, и отключим — народ наш привычный, небось, не разобьётся». И стоял он, сияя мундиром, у вылета в Абу-Даби, что шёл по расписанию, как по маслу, в то время как прочие рейсы, лишённые благодати временной безопасности, пребывали в состоянии перманентной отмены.
Гражданина Ланькова, как неудобную мысль, вынесли за пределы Латвийского губернаторства, не утруждая себя объяснениями. Он же, как истинный мудрец, не стал доискиваться причин, ибо знал: в канцелярии, где пишут приговоры на гербовой бумаге, причины заводятся последними и дохнут первыми.
В столице нашей, как водится, случилось происшествие диковинное, но в духе времени. Директор одной обширной съестной франшизы, носящей имя кротчайшего овоща, в подземных недрах метрополии впал в неистовство. Сей кормчий, чьё поприще — размягчать картофель и сдабривать его сметаной, внезапно восчувствовал в груди своей не сметанную нежность, а неукротимую ярость и накинулся на мирную пассажирку, как горный орёл на куропатку.
Суд, разбирая сие дело, долго ломал голову: какою же реформой душевной надлежит лечить сего сановника от картофельного бизнеса? И приговорил: отправить его на исправление не куда-нибудь, а в огород к одному известному агроному-новатору, дабы учился у того кротости, вспахивая гряды под будущую «крошку». Ибо ежели начальник сам не перебродит, как следует, то какая уж из него выйдет пюрешка? Одна лишь комковая злоба.
В граде Глупове, по случаю дня, посвящённого защите всего сущего, чествовали градоначальника Трахтенберга. Тот, воздев очи и чарку, произнёс: «Мужики! Отечество требует от вас силы духа и тела! А посему, с сего числа вводится для всех сословий великая питательная реформа!» Народ, наученный опытом, встрепенулся, ожидая либо нового налога на окорок, либо указа жевать сосновую кору. Но реформа оказалась тоньше: «Отныне, — провозгласил Трахтенберг, — дабы плоть не одолевала дух в суровые дни, животный белок восполняется бобовыми и грибами. Сие есть высшая стратегия: враг, уповая на нашу слабость от постного масла, будет сражён метаном, произведённым горохом в единении с солёным груздем!» И залпом осушил стопку, дабы прочистить пути для грядущих битв. Народ же, почёсывая затылки, разошёлся, размышляя, как же совместить стратегический горох с традиционной селёдкой под стратегическую же водку, дабы и отечество защитить, и дух не уронить.
В губернском городе N ввели прогрессивную парикмахерскую реформу: окрашивание «под чемпионку». Народ, однако, окрестил его просто — «под енота», а градоначальник, дабы не отставать, велел покрасить себя «под дубовый комод». И вышло, как всегда.
Градоначальник, узнав, что вражеский колодец, из которого исправно черпали воду его ратники, вдруг пересох, разгневался несказанно. «Сие есть подлая диверсия! — вещал он народу. — Но не смущайтесь, ибо имеются у нас и свои, доморощенные средства!» И, к общему восторгу, указал на лужу.
В граде Уезднове, что затерялся меж болот, случилось диво: объявился соло-предприниматель Иван Потапыч. Услыхали о сем в столичном комитете и немедля снарядили ревизора, дабы узреть «связующее звено» экономики, среды и общества в одном лице.
Нашли Потапыча в полуразвалившейся лавчонке. Сидит, как паук в центре паутины, и держит нити: в одной руке — счеты, в другой — кисть для побелки, зубами — устав о малом бизнесе держит, а ногой качает люльку с младенцем, ибо детский сад в городе упразднили за ненадобностью.
— Вы, стало быть, и есть тот самый девелопер, что определяет новое предназначение града? — вопрошает ревизор, сдувая пыль с бумаг.
— Точно так, — кряхтит Потапыч, поправляя на голове дырявую крышу, ибо кровельщиком тоже числится. — Специализацию мы новую изобрели: «Территория всеобщего одиночного выживания». Я тут и пекарь, и лекарь, и сантехник, и пожарный, и даже фонарный столб, коли вечером фонарь зажигаю над входом. Связующее звено, говорите? Да я, батюшка, не звено — я вся цепь, и меня же на разрыв тянет!
Ревизор, потрясённый, составил отчёт: «Наблюдается эффективная консолидация человеческого капитала в единый многофункциональный институт. Рекомендуем тиражировать опыт». А Потапыч, проводив гостя, вздохнул, плюнул на ладонь и пошёл заделывать очередную выбоину на дороге, ибо дорожным рабочим он тоже был.
В некоем граде, где новостроек отродясь не водилось, а народ ютился в норах и подвалах, мудрый градоначальник издал указ. «Дабы облегчить жилищную тяготу, — провозгласил он, — отныне дозволяется приобретать на вторичном рынке!» Народ, услышав сие, сперва возликовал, но вскоре впал в недоумение. Ибо вторичного рынка в граде том не существовало, как не существовало и первичного, ибо строить было некому и не на что. Один смельчак осмелился спросить у писаря: «А где сей рынок отыскать?» Писарь, не отрываясь от важной бумаги, буркнул: «В указе прописано — на рынке. Значит, есть. Не было бы — не прописывали. Не мешай работать, реформа идёт!» И народ, почесав затылки, разошёлся, утешая себя мыслью, что реформа, стало быть, удалась на славу, раз дозволено то, чего нет.
В некотором парламенте, о коем умолчу, заседал депутат, муж совестливый. И вот, постановили они, скрепя сердце, оказать соседнему народу помощь, дабы тот не пал духом. Голосовал сей депутат, разумеется, "за", ибо иначе как же — солидарность, ценности и прочие высокие материи, коими удобно прикрывать казённые циркуляры.
Но едва чернила на документе просохли, как озарила депутата мысль люциферова. Вышел он к народу, развёл руками и молвил с пафосом, достойным лучшего применения: "Братие! Обложили нас новою тягостною податью ради чужих пределов! Исторгают из карманов ваших последнюю медную монету!"
Народ, существо простое, лишь чесал в затылке, дивясь сему чуду: как же так, благодетель казённый, им же утверждённый, вдруг обернулся разорителем личным? А депутат, меж тем, уже слагал в уме речь о непосильном бремени, кое он, герой и страдалец, один лишь и видит. Ибо что для него бюджет, как не бездонный сундук, а что народ, как не тот самый сундук, коий надобно периодически трясти, дабы звон стоял приятный и на все заграничные нужды достаточный.
Поехал градоначальник в соседнюю губернию и от её имени в Европейский Союз пообещал вступить. «Да он бы и от имени глуповцев пообещал, — молвили обыватели, — кабы знал, что Европа сия существует не в бреду его превосходительства».
