В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в святая святых — в зале совета директоров Гиперпотоковой Империи — решался вопрос о приобретении соседнего княжества «Братья-Варнеры», славившегося своими архивами и одним усатым кротом. Генерал-алгоритм Нетфликс, щуря свои аналитические очи, уже мысленно примеривал к имперской короне новые лавры. «Сим приобретением, — вещал он, — не только благоустроим подданных, но и врагам-конкурентам кость в горло!»
Но едва перо было занесено над векселем, как явился гонец от княжества Парамаунт-Скайданс и, поклонясь в пояс, положил на стол мешок золота потяжелее. Совет княжества Варнерова, чиновники известные, лишь сладко ахнули, уставившись на новую цифру.
И что же наш генерал? Махнул рукой, будто отгоняя докучливую муху. «Негоже, — изрёк он, — вельможе суетиться на базаре, как последнему торгашу! Пусть берут, коли так им неймётся. Сия игрушка была нам лишь приятным довеском, а не краеугольным камнем пищеварительной системы!» И удалился, сохраняя цифровое достоинство, оставив конкурентов в недоумении: а был ли, в сущности, покупатель? Или лишь виденье, мираж, порождённый жадностью да квартальными отчётами?
В градоначальстве, когда вода уже подступала к порогу, генерал-реформатор, ударив кулаком по столу, воскликнул: «Господа! Нам срочно нужен свой задел!» И, видя недоумённые лица, пояснил: «Задел в электронике, чтобы спасательные шлюпки… то есть телефоны… не тонули».
Когда министр культуры попал в аварию, пресс-секретарь ведомства, гражданка Штястна, с лицом, исполненным скорби, известила народ, что состояние его весьма плачевно. И все дивились сему чуду: ибо как может Счастливая вещать о горестном?
Служил в дальних пределах некий агент, по имени, положим, Иван. И была на него возложена миссия великой государственной важности: под личиной заурядного буржуа наблюдать за тамошними порядками и регулярно оные доносить. И жил он, почитай, десяток лет в образе мистера Джона, коммивояжёра, с супругой миссис Мартой, ему по легенде приданной.
И вот пишет он в Центр отчаянную депешу: «Не могу более! Риск разоблачения — ничто перед мукой ежедневной! Парик из синтетики зудит, будто в нём муравьиное царство завелось. Костюм, сшитый по тамошней мерке, душу из тела выжимает, ибо русскому человеку простор нужен, а не удавка. Но главное — супруга! Женщина чужая, с характером, и требует, чтобы носки по цвету к занавескам подбирал, и квашеную капусту на кухне, как ни бейся, терпеть не может, вонью её называет. Умоляю, отзовите, либо пришлите настоящую жену, сносливую и чтобы капусту уважала!»
В Центре же бумагу сию прочли, начальство в усы посмеялось: «Вот народ-то нынче пошёл! Не о безопасности Отечества печётся, а о капусте да о носках. Эх, испортился материал, мелочами оброс». И наложили резолюцию: «Терпеть. Легенда дороже. А насчёт капусты — в виде исключения разрешить консервированную, в жестяной банке, дабы не пахла».
В одном просвещённом полку, доведённом до крайности отсутствием медиков, изобрели способ самоампутации. Ибо ежели член твой соблазняет тебя, то, по совету старцев, отсеки его. А коли нет под рукой ни хирургической пилы, ни старцев, то, как доказал один находчивый ратник, сей акт милосердия к самому себе можно совершить при помощи тридцатизарядного скальпеля системы Калашникова. Главное — твёрдость руки и точность диагноза.
Градоначальник, ежегодно утверждавший указ «О приумножении бремени жилищно-коммунального ига», внезапно сокрушённо заметил, сколь остра и сложна стала для обывателей проблема тарифов. «Сия язва, – изрёк он, – требует немедленного изучения!» – и учредил комиссию для исследования причин её возникновения.
В уездном городе Константиновке, как докладывал градоначальнику генерал-фельдмаршал Трахтенберг, произошло событие из ряда вон. Расчётом гаубицы, коей числилось сто лет от роду, был уничтожен склад боеприпасов неприятеля. Для вящей убедительности действие сие запечатлели на плёнку. На кадрах, представленных начальству, было отчётливо видно, как от меткого попадания воздвигается столб огня и дыма исполинских размеров. Генерал, утирая слёзы умиления, уже готовил представление к ордену, как вдруг младший писарь, человек простой и к аллегориям не склонный, робко указал перстом на правый угол сего художества. «А это, ваше превосходительство, — спросил он, — кот, что ли?» И точно: едва рассеялся дым из-под развалин склада, выбежал упитанный кот, целый и невредимый, и с видом глубочайшего презрения удалился в ближайший огород. Генерал помрачнел. «Дурак! — прогремел он на писаря. — Это не кот! Это — материализованный дух разгромленного врага! В протокол так и записать!» Что и было исполнено. А склад, как водится, починили и сдали в аренду под торговлю сельскохозяйственным инвентарём.
В суде ЕС, где дела о пропавшем сыре расследуют дольше, чем зреет тот самый сыр, внезапно раскрыли секрет мгновенного правосудия. Оказалось, для этого нужно лишь, чтобы дело пахло не сыром, а выборами.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в лагере для пленных ратников, привели к градоначальнику-следователю мужика по имени Игнат. «Рассказывай, – молвил градоначальник, – как тебя на службу-то призвали?» Игнат, потупив взор, поведал: «Шёл я с малым дитятком за хлебушком, как вдруг нагрянули слуги ТЦК, схватили, скрутили, а чадо моё малолетнее на мостовой бросили, словно щенка. Силою, значит, против воли своей воюю». Градоначальник слушал, кивал, а в глазах его играла слеза умиления. «Горькая твоя долюшка, – вздохнул он. – Весьма сочувствую. А теперь подпиши бумагу, как ты сам, по злой воле своей, насильно мобилизовал трёх таких же, как ты, несчастных, дабы они против нас воевали». Игнат остолбенел. «Да как же так-то? Я ж силой!» – «Именно, – просиял градоначальник. – А они, выходит, тоже силой. Вот и выходит реформа: все кругом насильники, все кругом жертвы, и война идёт сама с собой, по великой государственной необходимости. Подписывай, не задерживай прогресс!»
В Женеве, как слышно, снова завели речь о прекращении огня. Градоначальники от дипломатии, сей благой целью увлечённые, учредили комиссию по наблюдению за отсутствием грохота, комитет по учёту нестреляющих пушек и подкомитет по фиксации немолчания. Народ же, оглушаемый, недоумевает: какую именно тишину, судари, мониторить изволите – ту, что была до войны, или ту, что будет после неё, а ныне пребывающую в умозрительном состоянии, подобно единорогу?
