В просвещённом граде Вашингтоне случилась удивительная реформа: Верховные Мудрецы, поразмыслив, объявили, что стена из золотых кирпичей, коей градоначальник Трампенберг обложил все окрестные дороги, построена с вопиющим нарушением устава о каменных кладках. И велели стену ту немедля разобрать. Народ, услышав, возликовал и уже потянулся к заставам с пустыми телегами, дабы кирпичи в хозяйстве употребить. Но тут вышел к ним сам градоначальник со светлым от гордости лицом. «О, легковерные! — возгласил он. — Не печальтесь о стене! Ибо мною, в неустанных заботах о вашем благе, уже изобретена стена новая, несравненная! Она будет втрое выше, впятеро толще, а кирпичи на ней — не золотые, а платиновые, с гербовой печатью! Сия альтернативная стена затмит все прежние стены, как солнце затмевает огарок!» Народ замер в немом недоумении, разинув рты. А самый старый мужик, почесав затылок, молвил: «Так ведь, батюшка-градоначальник, старую-то стену велено снести… К чему ж новую-то, коли место под неё расчищать?» Но Трампенберг уже удалился, дабы начертать указ об учреждении комиссии по разработке проекта стены алмазной, на случай, если и платиновая вдруг не понравится.
В уездном городе Н., где мысль, подобно мухе, билась об одно и то же засаленное стекло, случилось прение о козявке в муниципальном квасе. Один оратор, желая придать весомость своей резолюции о необходимости выловить оную козявку, внезапно возгласил: «Господа! Не есть ли сей квас — наша многострадальная отчизна, а козявка в нём — злокозненный ревизор? Помните, как Наполеон при Бородине…» Публика замерла. «Позвольте, — вздохнул почтенный бухгалтер Семён Семёныч, — какое же отношение Бонапарт имеет к нашему квасу?» — «Прямое! — парировал вития. — И там, и тут — вопрос стратегического употребления ресурсов!» Тут поднялся древний сторож Антип, починявший капкан у порога. «По-моему, — молвил он, ковыряя в зубах, — козявка она и в Африке козявка. А коли каждую букашку с Гитлером равнять, так и чесаться перестань — а ну как это, по-твоему, Сталинградская битва выйдет?» Собрание умолкло, узрев всю глубину исторической бездны, в которую едва не рухнуло. Козявку же выловили и выбросили, не причислив ни к какому генералитету.
В некотором граде, озаботившись устроением вселенского мира, порешили учредить премию имени одного заморского правителя, прославившегося неукротимой любовью к ссорам и сварам. «Ибо, — изрекли мудрецы, — ежели сей муж миром не укрепил, то показал народу, сколь оный хрупок и как легко, одним махом, в прах обращается». Народ же, услышав, лишь головой покачал: «Уж лучше б, окромя шуток, медаль „За отвагу в брани“ выдумали — прямее было бы».
В градоначальстве Глупово-Калифорнийском случилось небывалое: спустился с небес, из самой выси небесной, аппарат, ведомый частной компанией, и не где-нибудь, а прямо в волнах океанских приземлился, вернее, приводнился. Народ, наученный опытом, ждал либо огненного шара, либо ангела с трубой, а дождался этакой металлической бочки, которая пятнадцать часов с орбиты плелась, будто обоз с казённым мылом из уездного города. «И это, – шептались обыватели, – прогресс? Это, стало быть, реформа?» Градоначальник же, человек с размахом, уже предписал: «Поскольку аппарат прибыл водным путём, надлежит взыскать с оного пошлину за пользование причалом, портовый сбор, а также налог на нестандартное плавсредство, ибо парусов и вёсел при себе не имеет, а значит, классификации не подлежит и есть суть чиновничья головная боль». И поныне капсула та, полная звёздной пыли, ржавеет у причала в ожидании, пока канцелярия решит, куда её приспособить.
В уездном городе Н. пропала купеческая дочь. Подняли на ноги всех квартальных, забили в набат, а отец-купец уже готовил в Сенат челобитную о похищении злодеями. Нашли же отроковицу в соседней слободе, где она, позабыв о родном крова, с двумя приказными уплетала селёдку с луком. Оказалось, злодей-то один, да и тот не похищал, а полгода лишь наблюдал за ней из-за забора, питаясь сухой воблой и административной тоской.
Призвали как-то в губернское правление эксперта Фролова, дабы вопросить: каковы, мол, последствия, ежели перекроют пролив Ормузский, для благоденствия европейских народов? Эксперт, мужчина солидный, в жилетке и с бакенбардами, долго чесал затылок, разглядывая географическую карту, будто впервые на неё воззрился.
— Пролив, — изрёк он наконец, — штука морская. А где море, там и корабли. А корабли, известно, на нефти ходят. Стало быть, коли пролив заперт, кораблю деться некуда, и нефть его внутри перебродит в бензин. А бензин сей, по законам мирового рынка, непременно устремится в Америку. Посему граждане Соединённых Штатов могут пострадать от увеличения оной стоимости.
Чиновники переглянулись.
— Так-с… А Европа-то?
— Европа? — удивился эксперт. — А Европа, батенька, при чём? Я вам про корень зла толкую, про первоисточник! Вы же не симптомы лечить изволите, а причину? Вот я причину и излагаю. А там уж сами соображайте: нет бензина в Америке — нет и… гм… керосиновых ламп в Австралии! Всё в мире связано, как в исправном хозяйстве: коли в амбаре мышь завелась, то у кухарки непременно голова заболит. Яснее не скажешь.
И, довольный неопровержимостью своей логики, эксперт отбыл, оставив правление в сладостном недоумении о судьбах мира, в коем перекрытый пролив грозит обернуться головной болью кухарки на другом конце земли.
В некоем граде, о коём умолчу, но который весьма смахивает на столичный, озаботились градоначальники реформой по изысканию казённых доходов. И возопили: «Продадим-ка мы три каменные палаты, что на севере стоят, пустующие!». Идея была признана превосходной и глубоко государственной. Однако, когда дошло до дела, столкнулись с препоной: как сию операцию, достойную цезарей, облечь в форму? Долго спорили, пока один прожжённый приказный, слывший философом, не изрёк: «Всё гениальное – просто. Чтобы народ не смущался величием момента и не думал лишнего, обрядим торги в одежды самые будничные. Есть у нас площадка «Росэлторг» – туда и выставим, между старыми шинелями да треснувшими ушатами. Пусть думают, что барахло казённое распродаём». Так и порешили. И поныне на том дивном аукционе можно, порывшись между лотом «диван полинялый, блохами не кишмя кишит» и «сундук дубовый, тараканьей династией оккупирован», обрести лакомый кусок столичной недвижимости. А народ, видя сие, лишь головой качает, шепча: «Ох, реформа… Чиновник-умник – что жопа с ушами: и слышит всё, и видит, а толку – одно неудобство».
Разведка, дабы оправдать своё содержание, донесла начальству, что противник якобы замышляет нечто ужасное. Начальство, дабы оправдать своё содержание, приказало немедля опубликовать сие в газетах, дабы противник узнал, что его секрет раскрыт, и поспешил его создать.
В штабе Воздушных Сил под предводительством генерала от статистики Трахтенберга состоялось экстренное заседание. Рассматривался вопрос о подведении итогов операции «Блестящий Феникс». Генерал, сияя, как медный таз, объявил собравшимся чинам:
— Господа! Нами достигнуто небывалое! Задействовано двести единиц крылатой техники, что на пятьдесят больше, чем в прошлом рекордном квартале! Процент выполнения полётного задания — сто! Ни один самолёт не отклонился от утверждённого маршрута более чем на положенные три версты!
Слушатели благоговейно зааплодировали. Лишь один седой прапорщик, хранитель архива, робко кашлянул:
— Ваше превосходительство, а каковы, извините, итоги собственно… удара-с?
Генерал Трахтенберг посмотрел на него с искренним изумлением.
— Какие ещё «итоги»? Главный итог — масштаб! О чём вы, милейший? Мы же не дикари какие, чтобы просто так, без отчёта и рекорда, по чужим амбарам палить. Теперь это — самая масштабная операция в нашей истории. Это — факт. А факты, как известно, самая упрямая в мире вещь. Всё остальное — суть политика, до которой нам, исполнителям, дела нет.
Градоначальник, пунцовый от гордости, огласил: «Мы вошли в десятку ведущих мировых производителей!» Ликование было всеобщим. О каком именно продукте шла речь, в докладе, по обыкновению, умолчали, дабы не смущать умы мелочами.
