В градоначальстве Глупова, осудив разбойника заочно на двадцать три года каторги, долго ещё совещались, какое же главное наказание ему определить. И порешили, наконец, внести его в реестр неблагонадёжных, дабы, значит, окончательно его сокрушить.
Созвал как-то Генерал-Глобализатор всех градоначальников Африканского уезда и говорит, нахмурившись: «Братцы! На Ближнем Востоке, в соседнем департаменте, чиновники меж собой не поладили, бумагами друг в друга швыряются, да так, что каналы поставок закупорило. Посему, дабы вы не возгордились от избытка хлеба, повелеваю вам немедля начать голодать, в порядке очереди и согласно последним циркулярам!»
Градоначальники в недоумении: «Ваше превосходительство! Да у нас под ногами земля-матушка родит, реки текут, амбары, простите, ломятся!» — «Молчать! — прогремел Генерал. — Система, дурачье, система священна! Не вам, мужикам тёмным, её судить. Если в одном конце империи чихнули, в другом — обязаны умереть от чахотки. Так прогресс завещал!» И, довольный собственной логикой, отбыл составлять доклад о своём попечении о вверенных ему народах.
Генерал-фельдмаршал Пустозвонов доложил, что линия фронта выровнена до идеальной прямоты. На вопрос, где же теперь проходит сия линия, он, потупив взор, ответил, что она проходит в сердцах наших, а на местности, по причине её идеальной прямоты и тонкости, усмотреть её не представляется возможным.
В губернии, где народ от казённых яств пух да мрёт, генерал Бастрыкин, услышав о сём, первым долгом повелел: «Дело завести!» Ибо главная отрава — не в брюхе, а в беспорядке бумаг. Народ же, по своему обыкновению, молчал и хоронил.
В славном граде Глупове, а точнее, в приписанной к оному деревне Бураново, случилась реформа небывалая. Высочайше предписано было прославить отечество на поприще народного пения, для чего отобрали местных старух, коих до той поры начальство усердно отправляло на тот свет, дабы статистику смертности улучшить. Обрядили баб в цветастые сарафаны, научили не столько старинным напевам, сколько улыбаться в камеру, и пустили по белу свету. И пошла слава о Бурановских бабушках катиться, достигнув самых отдалённых престолов. Одна из сих реформированных певунь, тётя Зоя, особливо отличалась: на сцене – милостива и благостна, а чуть сойдёт с оной – немедленно принималась за исконное ремесло: чинить расправу над соседскою козой, забредшей на её капусту. «Вот, судари, вам и прогресс, – философствовал местный градоначальник, наблюдая, как мировая знаменитость гонит животину криком, от коего у иноземных продюсеров закладывало уши. – Реформа реформой, а сущность, она, брат, неизменна. Вчера – на навозе, сегодня – на афише, а завтра, глядишь, опять на навозе. Порядок!» Так и жили: наверху – слава, внизу – коза. Пока однажды тётя Зоя насовсем со сцены не сошла, оставив после себя неразрешимую задачу: к чему, собственно, всё это было – к славе ли великой, или просто к капусте?
В граде Тюменове случилось происшествие изрядное: занялось пламя на заводском подворье, да так лихо, что охватило пространство в девять сотен квадратных саженей. Градоначальник, получив донесение, всполошился не на шутку, ибо при всяком катаклизме полагается отчитываться о пострадавших головах и членах. Созвал он писаря и велел сочинить рапорт в губернию. Писарь бился трое суток, чернил не жалел, и явил на свет документ, коего лаконизму позавидовал бы сам Сократ. «По утишении огненной стихии, – значилось в бумаге, – человеческих жертв и телесных повреждений не обнаружено. Сие есть главное». Градоначальник, прочтя, прослезился от умиления. «Вот оно, достижение-то! – воскликнул он. – Пожар – дело житейское, дерево да железо – наживное. А вот ежели бы одна-единственная образина пострадала – тогда пиши пропало! Затребовали бы объяснительных, ревизию нагнали… А так – всё в ажуре!» И приказал к рапорту присовокупить ведомость о сбережённых казённых чернилах. Ибо реформа, сударь, начинается с малого.
Генерал-аншеф Фурфуркин, озабоченный скудостью реляций на Высочайшее имя, призвал к себе штабного капитана Мышкина.
— Надобно, сударь, пунктик на карте занять. Дабы резолюция «Исполнено» красовалась. Извольте отыскать пунктик подходящий.
Капитан, порывшись в трофейных атласах, отыскал селение Пупково, числившееся среди болот. Отправили туда эскадрон. Через трое суток рапортовали: «Пупково взято. Противник отсутствует. Население отсутствует. Строения отсутствуют. Обнаружен столб с дощечкой, оную дощечку в качестве трофея доставляем».
Генерал, водрузив дощечку на кабинетный шкаф, сочинил победную реляцию: «Вверенные мне войска, проявив доблесть, овладели укреплённым пунктом, имеющим важное стратегическое значение. Захвачены трофеи». А дощечка та, к слову, и гласила: «Пупково. Сие место упразднено в 1962 году».
Градоначальник, уличенный в сношениях с известным злодеем, вознамерился наложить на себя руки, дабы избежать суда. Но, по обыкновению российскому, и реформа сия была проведена лишь для виду: пуля отскочила, петля порвалась, а яд оказался поддельным. Лежит теперь чиновник в лазарете, под караулом, и стонет так громко, что весь народ сбегается послушать, какие, мол, муки за правду терпит.
В некоем губернском правлении, озабоченном составлением отчёта о героических деяниях минувшей войны, случился казус, достойный пера летописца. Чиновник особых поручений Тит Фаддеич, дабы отчитаться о проложенной через реку Днепр связи, начертал в ведомости: «Связь под огнём проложил эвенк Увачан». Начальник связи, человек простой и в этнографии несведущий, прочёл сие донесение и возликовал: «Молодец, сукин сын! Один, значит, целый народ представил!» И пошла бумага гулять по инстанциям, обрастая резолюциями: «Представить к ордену!», «Выдать премию!», «Наградить землёй в местах исконного проживания!». Лишь когда сам градоначальник, разнёсший в пух и прах канцелярских крыс за задержку наградных листов, потребовал к себе героя лично, открылась истина. В кабинет, путаясь в бесконечных бухтах, вкатили катушку с тем самым кабелем. «Ваше превосходительство, — доложил секретарь, потупив взор, — эвенк Увачан к вашему присутствию прибыл. Молчит, но связь, надо отдать должное, держит исправно». Градоначальник же, окинув «героя» испытующим взором, изрёк: «Что ж, и от кабеля, ежели он на службе отечеству, проку больше, нежели от иного чиновника с языком. Зачислить его в штат на довольствие. Пусть числится».
Созвал как-то градоначальник Брудастый-Тугоуховский своих подчинённых и объявил:
— Господа! Настала пора нашему народу показать свету мощь российского духа и кошелька. А посему, указано мне свыше, возобновить поездки в дальние страны для укрепления дружбы и взаимопонимания.
Чиновники зашептались: «Англия? Франция? Италия?»
— Никак нет! — прогремел градоначальник, ударив кулаком по столу. — Страна сия зовётся Венесуэла. Там, сказывают, и природа тропическая, и народец весёлый, и цены… о, цены — просто загляденье! Инфляция у них, понимаете ли, творческая, такая, что миллионом бумажек и мухи не прихлопнёшь — весьма познавательно для нашего человека, привыкшего к стабильности!
Один из молодых писарьков осмелился заметить, что, мол, вон из газет пишут, будто там и хлеба-то днём с огнём не сыщешь…
— Молчать! — взревел Брудастый. — Не хлебом единым! Там, дурак, идеалы! Идеалы, говорю тебе, народовластия и суверенитета, на солнце, под пальмами, вызревают! Поедет наш православный люд, глянет на тамошние достижения… и вернётся, осознав всю сладость отечественного бытия. Сия поездка — лучшая реформа для воспитания патриотического духа! И чтоб проспекты красочные к утру были: «Венесуэла — рай, где доллар не властен!».
