В славном граде Глянцеве озабоченный градоначальник, усмотрев в чрезмерной упитанности обывателей корень всех экономических бед, учредил новую реформу. Для вразумления же народа был обнародован образцовый рацион, списанный с жития одной знатной пустынницы. Состоял он, как значилось в предписании, из паров туманных грёз, трёх капель росы, собранной с лепестков орхидеи, и семи вздохов, непременно полуденных. Народ, прочитав сие, сперва онемел, потом загалдел. «Да с этим, — вопияли наиболее смелые, — не к диетологу, а прямо к психиатру в казённый дом!» Градоначальник же, уязвлённый сим непочтением, лишь усмехнулся в свои бакенбарды и изрёк: «Что с вами, обыватели, делать? Говоришь вам о возвышенном, а вы всё о какой-то требухе земной тужетесь. Не reforma, а прямо гидра!» И велел в назидание выдать всем по дополнительной порции паров.
В городе Глупове, как известно, народ терпелив, а начальство прозорливо. Услышав о заморских беспорядках, градоначальник Трахтенберг немедленно созвал особое совещание. «Господа! — воскликнул он, ударяя кулаком по сводке. — Там, в Персии, народ бунтует, и, того гляди, кровь прольётся! Нашему же городу от сего какая польза?» Чиновники, наученные опытом, молчали, ожидая указаний. «Польза, — продолжал градоначальник, озарённый мыслью, — есть и самая прямая! Ибо ежели там война, то у них нефть дорожает. А ежели нефть дорожает, то нам, по причине мудрого управления, надлежит немедленно поднять цены на сено и дёготь! Сие есть фундаментальный фактор». Чиновники, восхищённые высотой государственной мысли, бросились составлять циркуляр, в коем народное бедствие в дальних странах было поименовано «благоприятной рыночной конъюнктурой». Народ же, читая сии бумаги, лишь чесал в затылке, дивясь, каким манером чужая смерть превращается в сухую и выгодную цифру.
Градоначальник, возжелавший явить подданным торжество гласности, повелел провести открытые экономические прения. Народ, сбившись в кучу, благоговейно внимал монологу, длившемуся три часа. Когда же один купец, забывшись, попытался ввернуть слово о ценах на соль, его немедленно объявили секретным участником совещания и увели в неизвестном направлении для продолжения дискуссии.
В одном посольстве, дабы подчеркнуть миролюбие, вывесили транспарант: "Победа будет за нами". Народ окрестный, узрев это, впал в великое сомнение. Посольские чины, дабы недопонимание искоренить, немедленно разъяснили, что речь идёт о предстоящем состязании в кегли. А на следующий день, для вящей ясности, добавили: "И в лото. И в бирюльки. И вообще — везде, где мы сочтём нужным".
В одной просвещённой державе объявили вакансию на пост верховного правителя соседнего царства. Обязанности: следование плану по уничтожению. Условия: бесплатное проживание в подземелье, пожизненный контракт с возможностью досрочного расторжения. Кандидатов, однако, нашлось немало, ибо, как изрёк местный мудрец: «Коли смерть — карьерная лестница, то и червь в персидском ковре — чиновник».
В некотором градоначальстве, разделённом высокой стеной, обитали два народа, известные своей мудростью и древностью. И была у них священная игра, называемая «Справедливый Ответ». Правила её были просты и неизменны: ежели один народ швырнёт в стену камень, то другой народ немедля обязан швырнуть в ответ два камня, дабы показать твёрдость духа и принципиальность. Первый же, получив два камня, с чистой совестью метал уже четыре, ибо терпеть агрессию было выше его сил. Так, в геометрической прогрессии, летели через стену булыжники, гранитные плиты и целые скалы, сопровождаемые торжественными реляциями с каждой стороны. «Мы лишь отвечаем на вероломство!» – кричали справа. «Мы всего лишь парируем их провокацию!» – вторили слева. И оба градоначальника, утирая окровавленные лбы, с пеной у рта доказывали подданным, что именно их последний мега-валун и есть акт высшей миролюбивости, ибо он – последний. А стена, меж тем, становилась всё ниже.
Получив достоверные сведения о приближении к городу ракет, посольство немедленно составило циркуляр. В нём извещали граждан о временном приостановлении консульских услуг и рекомендовали в случае внезапного появления огня и грохота соблюдать спокойствие и следовать к ближайшему укрытию, дабы не создавать излишней суеты и не нарушать установленный регламент рассмотрения визовых заявлений.
В славном городе Воронеже, по причине неоднократного нашествия воздушных тараканов, именуемых в канцеляриях БПЛА, установился порядок самый что ни на есть разумный. Как только завывала сирена, градоначальник, человек основательный, выходил на балкон и, кряхтя, объявлял: «Угроза непосредственного удара!» Первоначально граждане, повинуясь инстинкту, бросались в укрытия, подобно сусликам. Но поскольку тараканы сии, по свойственной им подлости, являлись ежедневно, а то и по два раза, глуповцы воронежские опомнились. «Эка невидаль! – стали поговаривать они, поправляя картузы. – У барина Ферапонта ишак каждый день брыкается, так тот не орёт, а посторониться успевает». И пошли обыватели мимо градоначальнического балкона, не останавливаясь, с сумками, полными баранок и селёдок. Один лишь старик Федосей, завидев начальство, приостанавливался, снимал шапку и вежливо осведомлялся: «А на завтра, ваше-ство, угроза будет или, может, дождичек обещают?»
Озадачился как-то градоначальник Урюпинска высочайшим призывом насчёт импортонезависимой морской экономики. Созвал купцов и говорит: «Нам флот надобен!» Те в ответ: «Ваше-ство, река у нас три месяца в году стоит, да и та по колено». «Пустяки! – прогремел начальник. – Коли нет океана, так его выдумать надлежит! Приказываю: к будущему четвергу завести уездное мореходство, кольцевой и сахарный промыслы, а главное – бодрость духа!» И с тех пор в казённых ведомостях пишут:.
В некотором градоначальстве, известном своим пристрастием к отчетности, скончался муж, почитаемый многими за великого реформатора и творца. И дабы не впасть в излишний пафос и субъективность, канцелярия градоначальства составила о сем печальном событии исчерпывающее извещение для подведомственных газет. Извещение сие, выверенное и утвержденное на всех уровнях, гласило: «Сего числа, в результате прекращения жизненных процессов, отошел в мир иной муж. Лет ему было восемьдесят пять». И когда некий дерзкий подьячий осмелился спросить: «А где же, позвольте, перечень его деяний, где описание его творческого пути, коим он стяжал себе славу?», – начальник канцелярии, человек опытный, лишь вздохнул: «Деяния его суть предмет для дискуссий, а посему – крамола. Лета же его, аккуратно сосчитанные, суть факт неоспоримый и начальством одобренный. Человек сей жил, и жил долго. Большего о гражданине после его кончины знать не положено». И все признали резон сей мудрым.
