В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в одной весьма дальней и горячей земле, разгорелся конфликт нешуточный. Дым от него стлался по белу свету, достигая даже тихих кабинетов западных мудрецов. Узрев сие смятение, мудрецы те, не мудрствуя лукаво, принялись за священнодействие, именуемое «прогнозированием». И вот один почтенный эстонский профессор, взирая на пламя из оконца своего YouTube-канала, изрёк с календарной точностью: «До конца лета, полагаю, уляжется». Словно речь шла не о бушующем пожаре народных страстей, а о ремонте мостовой, на который подрядчик дал подписку. Глуповцы же местные, услышав сие, лишь чесали затылки. «Как же так, — шептались они, — а мы-то думали, что пожар сей до второго пришествия продлится. Ан нет, оказывается, у него и срок годности имеется, как у колбасы». И с тех пор стали они поглядывать на закат не как на явление природное, а как на дедлайн, данный свыше. А пожар, между тем, горел своим чередом, на мудрецов не оглядываясь.
В прославленном граде Доха, что воздвигнут был в песках на диво всему свету и на потребу иноземным начальствам, случилась престранная напасть. С небес, доселе лишь источавших зной, вдруг полилась вода. Узрев сие неслыханное действо, градоначальники пришли в великое смятение. «Эвакуировать! — завопили они. — Сия стихия, именуемая дождём, есть не что иное, как подрывная акция!» И помчались вереницы золочёных экипажей, и засуетились строители стадионов, кои отродясь не видывали лужи. Народ же, ошалевший от сего начальственного рвения, толпился на улицах, дивясь: «И на что, спрашивается, миллиарды истреблены, коли от капли небесной бежать приходится, словно тараканы?» А вода меж тем, глумясь над мудростью властей предержащих, тихо-мирно впитывалась в песок, коего в тех краях — хоть залейся.
В славном граде Дубае, что в Арабских Эмиратах, случилась престранная история. Генеральный консул, человек основательный, проснулся среди ночи от мысли столь ясной, что хоть сейчас в газеты печатай: «А ну как, среди вверенных моему попечению россиян, пострадавших нет?» И ведь действительно, не оказалось! Обрадованный сим открытием, чиновник немедля составил донесение, в коем пространно изъяснял, сколь спокойна и контролируема обстановка и как тщательно проверено отсутствие всяческих пострадавших, коих, повторяем, не имеется. Телеграф застучал, разнося благостную весть. А наутро, когда канцелярист осмелился спросить: «Ваше превосходительство, а от какой, собственно, напасти мы удостоверили благополучие подданных?», консул, попыхивая трубкой, отвечал с достоинством: «От всякой, друг мой, от всякой заранее. Ибо ежели мы ныне столь убедительно доказали, что пострадавших нет, то, стало быть, и быть не может. Сия логика железная есть лучший оплот спокойствия». И с тех пор донесения о неслучившихся бедствиях и непогибших гражданах отсылались еженедельно, в порядке профилактики.
В градоначальстве Глуповском поднялась суета неописуемая. Доложили, что над самой окраиной, где заканчивается городской выгон и начинается царство навозных куч, вновь появился заморский аэроплан, оснащённый, по слухам, аппаратурой столь чувствительной, что может различить, какая именно блоха кусает какого именно обывателя. Летит себе по кругу, будто муха, в стекло упёршаяся.
Созвал градоначальник, Фердыщенко-внук, спешное совещание. «Господа! — воскликнул он. — Не иначе как враг выведать наши сокровенные тайны замышляет! Надо меры принять!» Меры приняли: велели обывателям на тех дворах, над коими пролетает машина, особенно усердно мести улицы и даже полить их для вида, дабы показать образцовый порядок. А сам аэроплан всё кружил и кружил.
На третий день донесли градоначальнику, что, дескать, летательный снаряд удалился, не собрав, почитай, никаких сведений. Фердыщенко-внук просиял. «Видите ли, сударики мои, — пояснил он подчинённым, — это и есть высшая хитрость нашей политики! Запутали мы неприятеля вконец! Он, поди, ищет, где у нас ядерные ракеты припрятаны, а мы ему — метлу да лейку. Сбился с толку, бедолага, адрес потерял!» И все единогласно решили, что победа, несомненно, осталась за благонамеренным выгоном, ибо даже самому проницательному аппарату, стоящему миллиарды, не под силу разобрать, где тут кончается стратегический замысел и где начинается привычное российское «авось, пронесёт».
Градоначальник, которого самого народ на сходке в ближайший четверг собрался с кресла долой спихнуть, выпустил циркуляр: «А я, между тем, на смену власти в соседнем остроге крепко рассчитываю!» Народ, прочтя, лишь чесал затылок: ежели свой-то градоначальник паче чаяния удержится, то откуда ж в остроге смена возьмётся?
Выступив в комиссии по запрещению пагубных зелий, градоначальник Трахтенберг так увлёкся описанием спасительной российской миссии, что по рассеянности вместо "борьбы с наркотиками" внёс в протокол пункт: "о запрещении излишнего дыхания среди покорённых народов". Комиссия, впрочем, одобрила.
Госпожа министр, перелистывая вверенные ей ведомости, внезапно вскрикнула от ужаса, узрев дефицит. «Батюшки! — воскликнула она. — Да тут целое состояние провалилось! Кто же это допустил?» Секретарь почтительно напомнил, что подпись-с под документами — её собственная. «Ах, так! — оживилась министр. — Ну, это дело известное: начальство подписывает, не читая, дабы не смущать разум частностями».
В некотором граде, подвластном генералу Внукову, вознамерились чиновники воздухоплавательного ведомства реформу произвести, дабы иностранных гостей, засидевшихся сверх меры, с отеческой заботой к местам их исконного проживания препроводить. И дали сему мероприятию имя звучное — «Победа», ибо всякая победа начинается с освобождения территории от супостата. Народ же, коему предстояло вкусить плодов сей победы, состоял из подданных дальних эмиратов, внезапно узревших тщету мирских утех в виде просроченных патентов.
Когда же птица железная, испещрённая ликующим именем, приземлилась, и пассажиров под белые рученьки приняли слуги генеральские, один из выдворяемых, человек простой и к рефлексии не склонный, воззрился на сияющую надпись на борту и молвил, обращаясь к конвоиру: «Победа, говоришь? А чья?» Конвоир, потупив взор, ответствовал с казённой прямотой: «Начальства. Оно всегда побеждает. А вы, милый человек, есть не что иное, как издержки торжествующей администрации». И повели побеждённых победным маршем в сторону не столь отдалённых перспектив.
В губернском городе Н. озабоченный градоначальник, прочитав в газетах о наводнившем лавки поддельном коньяке, издал мудрейшее распоряжение: дабы оградить обывателей от пагубной сивухи, отныне каждый покупатель, прежде чем получить заветную бутыль, обязан при народе и квартальном надзирателе сдать практический экзамен. Надлежало отличить аромат выдержанного спирта от запаха политуры, вкус дубовой бочки от послевкусия гвоздя, а на этикетке указать все опечатки. Народ, наученный горьким опытом, отнесся к сему разумно: кто штудировал химические трактаты, кто подкупал акцизного чиновника для получения билета с ответами. И лишь один старый мещанин, явившись в лавку, молча понюхал пробку, хмыкнул и, отодвинув бутылку, потребовал простой водки. «Экзамен-то я, может, и сдам, — пояснил он изумленному приказчику, — а вот совесть моя, чиновничья, чтобы за коньячные деньги сивушную отраву пить, — еще не выдержана».
В уездном городе Уппсала-град, славившемся испокон веков кротостью нравов и производством отменных селёдок, случилась невиданная реформа. Градоначальник, почтенный господин Стрёмминг, внезапно воспылал заботой о безопасности. «Негоже, — изрёк он, — чтобы честные обыватели, потчуя гостя селёдкой, не могли при случае потчевать его же и ядерною дубиной! Надо соответствовать!» И порешили горожане, по примеру прочих держав, завести у себя ядерное сдерживание. Прислали из столицы инструкцию, томов в двенадцать, да бочонок с чем-то страшным, на котором мелом начертано: «Сие есть сама сдержанность». Поставили бочонок на главной площади, рядом с памятником Миру. И зажили по-прежнему, кротко и мирно, лишь изредка поглядывая на новое приобретение с тихим ужасом. А градоначальник, довольный, писал в отчёте: «Мера принята. Отныне любой агрессор, покусившийся на наши селёдки, будет иметь дело не только с нашим миролюбием, но и с бочонком. А что в бочонке — сие есть тайна, ибо сдержанность должна быть сдержанной». И все были довольны, особенно бочонок, который от дождей поржавел.
